Царь велел тебя повесить полностью

– Отдай, шудас! – Голос сестры показался мне неожиданно твердым, и я обернулся. Она стояла у стены, рядом с оружейным шкафом, и целилась Лютасу в голову из дядиного пистолета. Рука у нее тряслась, а лицо было белым и каким-то недостоверным, будто осыпающаяся известка.

– Эта штука выстрелит, только если ты скажешь пиф-паф, – засмеялся Лютас, прощупывая пупса обеими руками. – Надеюсь, здесь найдутся и те изумруды, которые я видел три года назад. В такой упитанной девочке может поместиться целая груда драгоценностей. Как она открывается?

– Там нет ничего, – сказал я, делая еще один шаг вперед, но тут он взял младенца за ноги, крякнул и разорвал его на две части. Голова с кудельными волосами откатилась в дальний угол, красный резиновый мячик запрыгал по комнате, а фаянсовые ноги остались в руке Лютаса. В мертвой руке, потому что в этот самый момент Агне его застрелила.

Некогда разбираться в названиях вещей и вопросах куда и как, это прощается, пока ты странствуешь, пока помечаешь свой почтовый ящик карточкой «путешествует». Но вот ты вернулся, и пора отвечать на вопрос для чего. Я смотрю на свои лиссабонские дни, как музейный часовщик, которому дали часы старого мастера, и он привычным движением их распахнул, а там, под крышкой, вместо зубчатых колесиков – гибкие розовые трубки, наполненные кровью, журчание соков, слизь и всякая белиберда, которая не умеет отсчитывать время. Этого не может быть, восклицает он и швыряет страшную игрушку прочь – и она отлетает в дальний угол и лежит там без движения, как в тот день лежал Арман Марсель, закатив эмалевые глаза в потолок. Покрылись мздою очеса.

Я сел перед Лютасом на корточки и осторожно отвел его ладони от лица. Мне показалось, что он улыбается, и я тоже улыбнулся, готовый понять его шутку, но это была не улыбка, а черная струйка крови, сочившаяся из уголка рта. На месте левого глаза чернела дыра, и я поправил светлые волосы так, чтобы они ее закрыли. Когда я прикоснулся к его лицу, струйка крови оживилась и заблестела. Потом я попытался опустить ему правое веко, но глаз тут же открылся и уставился на меня, ресницы намокли от предсмертной влаги и казались накрашенными. Я подумал, что когда его будут хоронить, то вставят, наверное, стеклянный глаз, люди ведь любят совершенных мертвецов, вот только где они найдут такой безупречно синий глаз, как тот, что смотрел на меня в сумерках.

Некоторое время я сидел на полу, чувствуя, как джинсы подмокают кровью, стены столовой медленно плыли вокруг меня, то и дело меняясь местами, – кирпичная, белая, кирпичная, белая, – при этом слух мой обострился до такой степени, что я слышал, как волосы Агне, все еще стоявшей с пистолетом в руках, трутся друг о друга с противным шорохом.

– Косточка, – сказала сестра, и ее голос чуть не разорвал мне барабанные перепонки. – Там в шкафу стекло разбито, я порезалась. У тебя есть йод? Ты должен встать с пола и позвонить в полицию. Если хочешь, я вообще не буду давать показания.

– Дай-ка сюда. – Я вынул пистолет из ее влажной ладони. – Не понимаю, как тебе удалось выстрелить. Я был уверен, что затвор в нем спилен на треть. В этой витрине все оружие испорчено.

– Твой друг так и будет тут лежать? – Сестра укладывала куски младенца в подол, как парашютистка, собирающая снаряжение. – Давай сбросим его в погреб и забьем крышку гвоздями.

– Ты с ума сошла? – Я осекся, но было поздно. Она положила сверток на стол, плечи ее поднялись к ушам, пунцовые губы надулись.

– Они тоже говорили, что я схожу с ума! Они хотели избавиться от меня, говорили, что я глотаю таблетки, что я не способна работать, они выставили меня из миссии, велели нам с сыном убираться!

В распахнутом окне за ее спиной ветер трепал занавеску, солнце садилось в тучи и черепичные крыши понемногу наливались винным оттенком, в порту низко и тревожно гудел отходящий круизный пароход – судя по времени, это был «Александр Великий».

– Сиди здесь, не трогай тело и не бойся, тебе ничего не будет, – сказал я и пошел звонить в полицию. По дороге я прихватил свой компьютер, завернул его в свитер, сунул в пластиковый пакет, спустился вниз по переулку, просунул руку между прутьями решетки под вывеской Produtos nobres и оставил его в нише до лучших времен.

Хозяин кафе вытащил из-под стойки телефон, посмотрел мне в лицо, молча налил в стакан анисовой и плеснул немного воды. Я выпил залпом мутную белую смесь, позвонил в полицию, продиктовал улицу и номер дома, жестом попросил еще один стакан и выпил его так же быстро, как первый. Потом я положил на прилавок монеты, они засмеялись и запрыгали на мокром розовом мраморе. В кафе готовились к обеду и звенели тарелками, заставляя эхо метаться от стены к стене; из какого-то окна радио говорило о завтрашнем дожде. Переулок Ремедиош жил своей субботней жизнью, и я вдруг успокоился. Ты будешь смеяться, но в какой-то момент мне показалось, что все обойдется и на этот раз. Но тут радио в соседском окне сказало, что в Лиссабоне полдень, и тут же запело надтреснутым голосом: