Царь велел тебя повесить полностью

Как же, чистая, досталась по наследству. Ворованное счастье любого слаще, как говорила няня Саня. Тавромахия провела со мной двадцать лет, для нее это мелочь, молекула времени, а для меня – серьезный ломоть. Она хранилась на дне коробки, зарытой в стружку в углу сарая, где наш сосед Йозас держал когда-то токарный станок. От давно разобранного станка осталась только ржавая станина и несколько шелестящих слов: шпоночный паз, шпиндель, шестерня. Я приходил туда один, обматывал руку тряпкой, запускал ее в колючую стружку, доставал жестянку и разглядывал тавромахию, подсвечивая карманным фонариком. Она была накрепко связана с Зое, но не тем, что раньше принадлежала ей, а скорее сочетанием фактуры и цвета. В детстве я представлял тетку женой полковника, вернувшегося из индийских владений в экипаже, заваленном слоновьими бивнями, штуками голубого шелка и ширмами из палисандра, хотя знал, что она выросла в коммунальной квартире на Малом проспекте, недалеко от красно-кирпичных общественных бань.

Я уже начал привыкать к стылым стенам, но сегодня меня просто трясет от холода. Чувствую каждый заледенелый сустав, каждую мерзлую связку, хоть кричи. Прямо как на той веранде, которую я снимал в Паланге у толстой Марты, когда меня вышвырнули из университета.

Марта боялась пожара и не разрешала топить печку с узкой изогнутой трубой, она называла ее буржуюс – печь была явно мужского рода, чугунная, на львиных лапах с дымом, ползущим из всех щелей. Однажды я постучал в ее дверь, держа в руках купленный в комиссионке винил Беко. На конверте был нарисован мост в сиреневой мгле, точно такая же мгла стояла за окнами моей веранды. Стратагема: для вида чинить деревянные мостки.

Меня впустили, в комнате было как следует натоплено, я согрелся и чуть не заснул, но тут Марта вернулась с подносом, ее плоские скулы светились малиновым светом. Я послушал пару песен, напился чаю с водкой и собрался уже уходить, но вдруг закашлялся: комната поплыла у меня перед глазами, а ромашки на шторах завертелись, будто китайские огненные колеса.

– Это вроде астма у тебя, студент, – сказала Марта прямо над моим ухом. – Ложись на кровать, отдышись. Ботинки-то сымай.

Она вышла на кухню, погремела там каким-то ведром, вернулась, выключила проигрыватель, сняла платье и легла рядом со мной. Голая Марта была похожа на древнеиндийское слово pusṣṭás, что значит обильный, груди ее лежали, как две срединные s, буква ṭ проходила по животу, заканчиваясь рыжеватым завитком. Самое время удирать, подумал я, крепкие пальцы стянули с меня свитер и расстегнули джинсы, но тут я перестал кашлять и сразу заснул, сбежав от хозяйки в единственное место, куда отступать не зазорно. Во сне я сидел на постели в четырехстах километрах севернее Паланги, в номере тартуского отеля. Вот ты где, Косточка! – сказала тетка, но тут натопленная тьма сгустилась, и мужицкая рука похлопала меня по плечу:

– Согрелся, студент? Уходи, я люблю спать одна.

Наутро мы столкнулись лицом к лицу во дворе, вернее, сначала я увидел хозяйкину спину, обтянутую красным свитером, – Марта чистила крыльцо железным скребком, у меня сразу заныли зубы от размеренного скрежета. Свитер у Марты был грубой вязки, колючий даже с виду, я бы сам в таком ходил. Утро тоже было грубое, красный морозный рассвет не сулил передышки, ветер продувал сосновую рощу насквозь. Рыжая и ражая рысь морская рыскала, сказал бы варяжский принц, написавший «Висы радости», вот только радости я не испытывал.

Поначалу я радовался, что сижу в одиночке: никто не пристает с историями, никто не нарывается на драку, а теперь – другое дело, я бы неделю не ужинал, чтобы провести с соседями справа несколько часов. Судя по голосам, за стеной сидят молодые воры, портовая шпана, если бы я сказал им, что я тоже вор, они бы со смеху померли. Ладно, нужно сосредоточиться и продумать каждое слово вечернего разговора: я собираюсь говорить с Пруэнсой начистоту, я заставлю его повернуть ко мне свое желтое потрескавшееся ухо и выслушать, что я хочу сказать.

Если вечером он не вызовет меня, как обещал, я начну голодать против него, как делали в старину, взывая к правосудию. Тот, против кого голодали, тоже переставал есть, чтобы доказать, что он прав, а если голодать ему было слабó, то шел к победителю и выполнял его условия. Не знаю, может, это сказка, но я слышал, что один крестьянин голодал против Бога за то, что тот не прислал ему всего, о чем говорилось в молитвах.