Жизнь его побросала изрядно — он и с поляками повоевал, и со шведами, и с калмыками — вернее, наверное, с какими-то ногайцами на юге сходился в сече. Своё сидение в Нижнем Новгороде Нащокин воспринимал как временное и надеялся получить должность в месте, более богатом на события. Торговые люди ему, как он признался, изрядно надоели — были они шумны, сварливы и поголовно грамотные, так что постоянно писали жалобы, которые ему приходилось разбирать. А вот платить подати они, разумеется, не хотели — и готовы были спорить за каждую копейку, которая причиталась от них казне. Хитрили, прятали товар, пытались сообразить что-то, очень похожее на то, о чем в мои девяностые писали газеты, но пока всё было слишком примитивно, так что власти справлялись. Я был уверен, что справлялись они с большой выгодой лично для себя, но про это говорить не стал. Тут ещё существовала система кормления — то есть этот воевода буквально воспринимал свою должность в качестве оплаты за лояльность царю и Отечеству. Прямо как в анекдоте про гаишника, который я слышал незадолго до своего попадания в это время — мол, дали пистолет и крутись, как хочешь. Вот Нащокин и крутился.
Справедливости ради — он хоть немного, но пытался упорядочить всеобщий российский бардак, причем оказался в этом весьма изобретателен. Воевода похвалился, что додумался выводить кандальных душегубов на паперть, чтобы те собирали хоть какую-то деньгу, пока их дела рассматриваются в местном приказе. Получалось хорошо по любым меркам — кандальники не сидели целыми днями взаперти, не видя солнца, а заодно обеспечивали свой прокорм и экономили казенные средства. Ещё Нащокин придумал клеймить попавших за решетку специальным пороховым клеймом с надписью «ВОР» во весь лоб; свести эти буквы было невозможно, так что они оставались на всю жизнь. Правда, как он признался, поначалу были ошибки — тогда решили клеймить всех, кого притащили приставы, и пометили несколько человек, которые по разбирательству оказались невиновными. Вышли из этой неудобной ситуации просто — сделали ещё одно клеймо и ставили перед «вор» буквы «НЕ». Я вежливо посмеялся, хотя мне было и неприятно.
А вот сотню стрельцов Нащокин мне не дал — выделил лишь полсотни, но на своих стругах. Я не настаивал, потому что доводы он привел веские. Ещё несколько лет назад в Нижнем стояли два полных стрелецких приказа, но когда началась история с Разиным, один из приказов отправили на усиление в Астрахань, а потом ещё один раздергали по волжским крепостям — в Самару, в Царицын и в недавно поставленный острог на Камышинке. Так что сейчас в городе был неполный приказ на полтысячи стрельцов, причем остались только те, кого даже царь не решился бы отправлять в другое место — пожилые, с ранениями и с многочисленными семьями. Набор, конечно, шёл, но не так быстро, как хотелось Нащокину.
Во время этих бесед боярин, сам того не ведая, сбил меня с первоначального плана перехвата Разина. Из учебников я помнил, что обратно на Дон его ватага переходила по царицынской переволоке — то ли договорившись с тамошним воеводой, то ли просто запугав гарнизон своим количеством, который не решился вступать в бой с флотом из двадцати с лишним стругов, на которых сидело до тысячи казаков. Я больше верил в версию про запугивание — именно так два года назад, перейдя с Дона по верхней камышинской переволоке, Разин спокойно прошел мимо Царицына городка, с которого даже выстрелить по его стругам не посмели. [1]
В принципе, я тех стрельцов и их воевод понимал — когда у тебя под рукой всего две сотни, вступать в бой против противника, обладающего подавляющим преимуществом и умеющего воевать и на суше, и на воде, — форменное самоубийство. Но если бы подобной логикой руководствовали защитники Албазина, не видать России никаких земель по Амуру — в том числе и нерчинского серебра. Да и в целом в истории страны было много примеров сражений против многочисленного врага, и очень редко кто сдавался без хотя бы попытки оказать сопротивление. Поэтому в Царицын я очень хотел попасть, хотя бы для того, чтобы навести в умах тамошних военачальников некое подобие понимания долга служивого сословия.
Но если мой флот начнет маячить у Царицына, то Разин, который быстро узнает об этом от купцов, может обойти мою засаду по волжским протокам и снова воспользоваться камышинской переволокой. Перехватить можно было, но мне в этом случае предстояло играть в угадайку — в низовьях Волга разделялась на множество рек, вполне проходимых для стругов. И по какому из них решит пойти наверх казачья вольница, никто мне подсказать не мог. Поэтому я начал склоняться к тому, что Разина надо ловить прямо у Астрахани,
