– Слухи сии бояре распускают – то ведаю. Уж целый год творится! Да ничего они не добились и не добьются! Не могут поднять на нас Москву, потому – народ нас любит и за боярской злобою не пойдёт. Не боимся их и мы!
На прощанье царь подарил ему турецкую саблю в богатейших золотых ножнах и обещал в начале июня быть в Рязани на походе и остановиться у него. Прокопий ушёл сияющий от подарка, но не вполне успокоенный в своих тревогах; мнение, что царь уже не только не замечает своих ошибок, но и вообще не чует чего-то главного в текущей жизни, утвердилось у него прочнее, чем до свидания.
Он очень хотел поговорить обо всём этом с Пушкиным, но боярин – тоже видимо изменившийся – всё словно уклонялся, ссылаясь на недосуг; с другими же боярами говорить по душам не хотелось. Ему приходила в голову мысль остаться тут до самого царского похода, вытребовать немедленно Захара и других братьев, связаться с Басмановым, с верными царю людьми и своими силами раскрыть заговор, если он есть (а он уже почти не сомневался, что – есть). На этом опасном деле можно, конечно, и пострадать и в такую кутерьму залезть, что не сохранишь себя, да Ляпуновы – не робкие ребята и, когда надо, могут рискнуть и головою. Но не посоветовавшись с первым боярином, он на такой шаг не решался и, не зная, что делать, проживал без дела у Савватея, подумывая о возвращенье домой. И вдруг неожиданно получил от Пушкина приглашение посетить его утром, после обедни, – вина заморского отведать и о Рязани рассказать, чем, конечно, и воспользовался.
Случилось это потому, что Гаврила Иваныч, встретив в тот день Василья Шуйского в уединенном месте, не смог избежать короткого, но значительного разговора с ним.
– Всё ещё раздумываешь, друже? – тихо спросил князь.
– Нечего мне раздумывать!
– О, то верно! Нечего тут думать! Но сказано есть: «векую шаташеся»?..
– Да почитай, что и не шатаюсь!..
– Ужли наш?.. Вот чудо! Воистину рука Божия!.. Но не хитри со мною, друг Гаврила! Насквозь вижу…
Пушкин промолчал.
– Вот что, – продолжал Шуйский почти шёпотом. – Рязанский пёс доселе здесь трется, нюхает и зубы точит! Ещё подачки ждёт. Не худо бы его в свою нору загнать!.. Да никто, окромя тебя, сего не мочен…
Пушкин опять ничего не сказал, но, усмехнувшись одними глазами, чуть кивнул головою и поспешил уйти; в тот же день он послал приглашение Прокопию.
Ляпунов обстоятельно изложил боярину свои наблюдения и опасения, но и тут ему показалось, что слушают его без внимания и не перебивают лишь из вежливости. Пушкин сказал ему почти то же, что и царь: всё это давно известно, злые слухи ходят уже целый год, а теперь несколько усилились благодаря частым ссорам русских с поляками, но опасности тут нет и беспокоиться нечего. Прокопий Петрович настаивал на своём и заикнулся было о своей помощи, об устройстве розыска из своих людей с ручательством за успех дела, но Пушкин сумел так искренно расхохотаться на всё это, что тот смутился.
– Ой потеха! – смеялся боярин. – Ох, кака наива! Рязанский голова хочет на Москве розыск свой чинить! Да неужели тут своих сыщиков мало?! Аль Басманов не верен нам?!. Ха-ха-ха!..
Тем разговор и кончился. Ляпунов, убеждённый в безусловной верности «царского друга», заколебался и, хоть в душе и оставались сомненья, решил, что первый боярин лучше знает московские дела, чем он, приезжий гость, а потому больше не возражал. Получив от боярина в подарок ценную книгу в красном переплёте и бочонок испанского вина, он трогательно попрощался, и так как время было не позднее, то в тот же день и уехал к себе домой.
А вечером Гаврила Иваныч беседовал с Юрием Мнишком и Вишневецким на ту же самую тему, что и с рязанским гостем. Они жаловались на опасность положения, на слухи о заговоре и просили о немедленном производстве розыска. Пушкин принял их с чрезвычайным радушием и отменной почтительностью, угощал чем только мог, сам служил им, говорил льстивые слова, но успокаивал совсем так же, как и Ляпунова. Однако, всячески желая угодить панам (как будто предвидя, что знакомство с ними может и не окончиться в русской столице и что, возможно, придётся кланяться им ниже, чем сейчас!), он искренно обещал решительно переговорить с царём об усилении охранных мер. Он уже не только не возражал против выдачи пороха шляхтичам из казённых складов, но и заявил, что будет настаивать на немедленном выполнении этой «необходимой предосторожности».
На другой день Пушкин вместе с Басмановым был у Димитрия, потребовал свиданья без всяких отлагательств «по крайне важному и безысходному делу» – теперь только так и можно было добиться аудиенции. Царь принял их очень благосклонно, но с явной неохотой слушал пересказ польских жалоб и предупреждений, не дал даже высказаться до конца и, досадливо махнув рукою, перебил:
