Теперь, когда он находился ближе, на землях греческого мира, мои мысли все чаще обращались к нему. Его отсутствие не повлияло на меня так, как уход Цезаря, когда мне казалось, что и мир, и моя жизнь окончательно и полностью опустели. Но Цезарь ушел в небытие столь абсолютно и безжалостно, что я была вынуждена бежать от смерти к жизни, от умершего к живому. Что же до отсутствия Антония, то оно лишило меня чего-то важного, однако сама жизнь продолжалась своим чередом, без бед и невзгод, без упоений и восторгов. Может быть, скучновато, однако я напоминала себе: отсутствие приправ – это еще не голод, и от нехватки специй никто не погибал. Пресная пища насыщает не хуже сдобренной пряностями.
– Олимпий возвращается! – сказала я Цезариону. – Ты уже дописал свои стихи?
Он собирался сочинить по случаю возвращения нашего друга приветственные вирши. Я в ответ пообещала, что, если он сумеет написать стихи на греческом и перевести их на египетский, его рельефное изображение в виде взрослого фараона украсит храм в Дендере, вверх по Нилу.
– Да, но я пока ими недоволен, – ответил мальчик, показывая мне папирус. – Больно уж слова заурядные. Мне бы хотелось найти особенные!
Я просмотрела его сочинение и нашла, что для восьмилетнего мальчика это совсем неплохо.
– Хорошо бы тебе запомнить, что говорил на сей счет твой отец, чьи сочинения прославились ясностью и совершенством стиля. «Избегай редких и вычурных слов, как кормчий избегает рифов». Иными словами, держись от них подальше. Я думаю, он бы одобрил твои стихи.
Я отдала ему папирус.
– Олимпий, несомненно, тоже оценит их по достоинству. Его долго не было, более шести месяцев. Он изучал медицину.
«И шпионил», – прибавила я мысленно.
– А чему он научился? Умеет он пришивать обратно отрезанные головы?
Я рассмеялась:
– Не думаю, чтобы такое умел хоть один человек на свете!
Это уж точно. Иначе какой-нибудь умник непременно приставил бы назад голову Цицерона, и тот возобновил бы свои словоизлияния о республике.
Тут в комнату явились близнецы. Ходили они пока не слишком уверенно, но с каждым днем все лучше.
– А, эти… – Цезарион скорчил рожицу и поднял над головой папирус со стихами, чтобы его не схватили малыши. Потом он привстал на цыпочки и шепнул мне на ухо: – Когда я просил братика и сестричку, мне и в голову не приходило, что они будут такими надоедами. От них никакого толку, только кричат и все рвут.
– Они маленькие, – попыталась объяснить я. – Вот подрастут, поумнеют, и вы подружитесь. Они еще сравняются с тобой.
– Никогда!
Селена потянулась, чтобы ухватить Цезариона пухлыми пальчиками за тунику. Он отстранился, и малышка, потеряв равновесие, шлепнулась на пол и заревела.
– Ну, что я говорил! – На лице Цезариона читалось презрение. – Один шум и беспокойство!
С этими словами он вышел из комнаты.
Олимпий подивится, как выросли мои двойняшки за время его отсутствия. Они догнали большинство сверстников по росту и весу, а золотые кудряшки придавали обоим ангельский вид, хотя это впечатление было обманчивым. Дети, особенно хорошенькие, бывают настоящими тиранами.
Вернувшийся Олимпий выглядел отдохнувшим и производил впечатление человека, довольного как путешествием, так и тем, что он снова дома. Из Афин мой врач отплыл буквально в последний момент перед закрытием навигации и задержку свою объяснил тем, что был обманут тамошним солнцем – просто не мог поверить в скорое приближение зимы.
Цезарион продекламировал свои выученные наизусть приветственные стихи по-гречески, а потом (правда, с листа и с запинкой) повторил их по-египетски.
Близнецы настолько возбудились, что принялись лихорадочно прыгать и кричать. Общий восторг передался и обезьянке Касу: она начала лазать по занавескам и прыгать со стула на стул.
– Настоящий ад, pandemonium! – воскликнул Олимпий. – Где, скажите, классический идеал умеренности и порядка? Это смахивает на дионисии.
Он подался вперед, поцеловал меня в щеку, потом похлопал в ладоши, отметив литературные достижения Цезариона, и наконец наклонился, чтобы поближе рассмотреть близнецов.
– Ну, они расцвели, – сказал он. – Не иначе питались амброзией, пищей богов, раз так вымахали. Антоний при виде таких дивных детей должен бы исполниться гордости.
«Но он их не увидит», – прочитала я мысли старого друга по его поджатым губам.
Он, конечно же, считал, что после оскорбительных высказываний Антония в мой адрес наше расставание бесповоротно.
– Ты слишком стараешься меня защитить, – сказала я, откликаясь на его мысли, а не на слова, как это бывает между близкими друзьями. – Я и сама могу о себе позаботиться. Поделись лучше последними новостями. Что ты слышал перед отплытием?
