Свечи чадили, оплывая на сквозняке, проникавшем из окна. Ветер уже набирал силу в связи с приближением осени. Снизу, с моря, доносились стоны и шепот: подходящая ночь для привидений.
Поначалу я решила, что стук в дверь мне почудился, но он повторился. Я встала и произнесла:
– Войдите.
Вошел Мардиан, укутанный в широкую шаль.
– Прошу прощения, – сказал он, – но у меня новость, и я подумал, что она тебя заинтересует. Антоний отослал Октавию обратно в Рим. По пути на восток он доплыл до острова Корсика, где неожиданно объявил, что ей следует вернуться в Рим. И отправил ее с вещами на корабль, идущий в обратном направлении.
– Ну, наверное, какой-то предлог для этого есть, – сказала я.
– Да, предлог имеется – она беременна. Но именно предлог, потому что Антоний знал о беременности жены до того, как отправился в путь. Он мог бы оставить ее в Италии, но решил взять с собой. А во время путешествия передумал.
Мардиан взглянул мне в глаза, выдержал очень долгую паузу и сказал:
– Сама понимаешь, теперь он пошлет за тобой. Как ты поступишь?
Будь я менее честна перед собой и перед Мардианом, ответ подсказала бы мне гордость. Но вместо этого я просто сказала правду:
– Не знаю.
Я не питала иллюзий относительно того, что произойдет, если я его увижу, и даже не пыталась обманывать себя. Когда дело касалось Антония, я проявляла исключительную слабость и могла забыть о собственных интересах. Но только о собственных, а не об интересах страны.
И все же Мардиан не отводил от меня взгляда.
– Ты ненавидишь его, как Олимпий? – спросила я.
– Нет, если ты любишь его. А ты его любишь?
– Я… я любила его. Но с тех пор прошло немало времени, многое изменилось. Боюсь, мы оба уже не те, какими были, – стали старше, да и жизнь потрепала нас обоих. Он принимал решения, о которых я сожалею. Несомненно, я поступала так же. Когда меняются люди, меняется и любовь.
– Вот настоящий ответ в александрийском духе, – промолвил Мардиан, качая головой. – Заковыристый, мудреный и ничего не объясняющий.
– Мне просто боязно сказать «да» или «нет», потому что ни то ни другое меня не удовлетворяет, – призналась я.
– Тогда, дражайшая царица, я покину тебя, дабы ты разделила остаток ночи с собственными мыслями.
С этими словами он открыл дверь, отвесил изысканный поклон и плавно выскользнул наружу.
Удружил, нечего сказать! Я совсем не желала всю ночь думать об этих новостях, только деваться было некуда. Сна теперь не дождешься, а заменять его копанием в своей душе – радости мало.
Словно в надежде обмануть Морфея и заманить его к себе в постель, я повела себя так, будто ничего не случилось. Я стала укладываться спать, как обычно: переоделась и протерла виски маслом лилий, чей аромат был и завлекающим, и убаюкивающим. Завлекающим – для Морфея, убаюкивающим – для меня. Волосы я расчесала сама, заменив Ирас; я не стала ее звать, поскольку не хотела разговоров. Убедившись, что свежий ветерок проникает в спальню, я загасила все светильники, кроме одного, легла, вытянула ноги, прикрыла ступни легким одеялом и постаралась сосредоточиться на чем-нибудь конкретном. Обычно я мысленно представляла себе гавань и начинала считать корабельные мачты, что помогало заснуть.
Увы, сегодня ночью мысль о кораблях вывела меня прямиком на мысль об Антонии, отославшем Октавию обратно на корабле. Должно быть, она сейчас на полпути в Рим. Любопытно: получается, я узнала о ее отплытии раньше, чем Октавиан? Так-то оно так, но что на самом деле это значит? В конце концов, Антоний мог просто рассудить, что в преддверии большой войны с Парфией, когда ему предстоит месяцами находиться в отлучке, супруге разумнее не таскаться за ним, а остаться в Риме с выводком детей – тремя детьми Антония от предыдущего брака, тремя детьми Октавии и их общей дочерью. Более того, с чего я взяла, что это его инициатива? Очень может быть, что именно Октавия пожелала вернуться, даже если муж просил ее подождать в Афинах.
Я вздохнула и повернулась. Мои ступни запутались в одеяле, и я сбросила его. Мардиан ясно сказал, что Антоний отослал жену в Рим, но, возможно, это его собственное понимание событий. У Октавии могли появиться какие угодно причины расстаться на время с Антонием… хотя до сих пор, за три года их брака, такого не бывало. Антоний оставил ее – почему я упорно использую этот термин? – только раз, когда он осаждал Самосату с Бассом. Остальное время они жили неразлучно, словно привязанные друг к другу.
Теперь мне стало неудобно лежать на боку, и я перевернулась на живот. О, хоть бы уснуть! Я чувствовала себя как на привязи – ни устроиться поудобнее, ни уснуть. А главное – никак не перестать думать.
