Средств, позволявших содержать огромную армию в мирное время, у Октавиана не было. Таким образом, если он не хотел распускать войска, ему нужно найти для них дело. Часть армии можно было бы передать нуждавшемуся в живой силе Антонию, но я знала, что Октавиан так не поступит. Будет тянуть время, выдумывать отговорки… А потом пошлет солдат за чьими-нибудь богатствами, чтобы они сами раздобыли себе плату. Только вот куда он их направит? В Египет? Или за сокровищами, которые завоюет Антоний в Парфии?
Конец лета выдался на редкость безоблачным и приятным, но я пребывала в тисках томительного ожидания. Дни проходили за днями, вестей все не было, и я начинала волноваться. Казалось, Антоний и его огромная армия скрылись за горизонтом, не оставив следа. Корабли прибывали из Киликии, с Родоса, из Тарса; я распорядилась, чтобы капитанов препровождали на берег и расспрашивали, но никто никаких новостей из внутренних земель не знал.
Пятьсот лет тому назад пятидесятитысячная персидская армия бесследно исчезла в песках Египта по пути к оазису Сива. Каждый школьник содрогался, слушая историю о том, как разверзшиеся пески поглотили всех солдат до единого. Между тем оазис Сива не так далеко, и пустыня вокруг него не столь огромна, как равнины Парфии… О боги! Зачем он ушел? Почему от него нет вестей?
Я пыталась играть с детьми, изучать парфянский язык (он опротивел мне, поскольку с каждым днем казался все более враждебным), старалась быть в курсе всех новостей, чтобы умом и сердцем подготовиться к рождению нашего ребенка. Все это позволяло отвлечься, но лишь на время, ибо я ждала ответа на главный вопрос: подойдет ли Антонию мантия Цезаря? Займет ли он место среди величайших полководцев в истории, рядом с Цезарем и Александром? Или не сумеет и будет остановлен – где? Если останется жив…
Царица во мне страстно желала его победы и молилась об этом; жена страшилась, что он не вернется живым, и молила Исиду сохранить его жизнь. Я была одновременно и спартанской женой, и египетской. Первая говорила: «Возвращайся со щитом или на щите». Вторая взывала: «Только вернись ко мне – пусть даже без щита!»
Отшумели осенние шторма. Вестей мы так и не получили, но мое тело, вне зависимости от тревог, повиновалось велению природы, и в середине ноября я родила сына. Роды прошли легко.
– Похоже, ты наконец к этому привыкла, – сухо заметил Олимпий.
Я держала младенца на руках и смотрела на него – розовощекого, с темными кудряшками. Как всегда, я была поражена красотой новорожденного и тем, что смогла произвести его на свет. В то же время я вдруг поняла, что это мое последнее дитя, и прониклась к нему большей нежностью, чем могла выразить с помощью слов.
– Как ты его назовешь? – спросил Олимпий, приглаживая малютке волосики.
После воспоминания о Птолемее Филадельфе ничего лучшего мне в голову так и не пришло. Хотелось бы назвать мальчика Птолемеем Антонием Парфиком, но ведь победа над Парфией еще не одержана и не стоит дразнить судьбу, чтобы – спаси нас, Исида! – не пришлось называть его Антонием Постумом[8]. Лучше обратиться к прошлому, к временам славы Птолемеев.
– Птолемей Филадельф, – решила я.
– Хорошо, но длинно, – мягко заметил Олимпий, вытирая младенцу глазки. – Тебе придется придумать что-нибудь покороче для повседневного использования.
– За этим дело не станет, – сказала я. – Он сам себя назовет.
Несмотря на легкие роды, я никак не могла до конца оправиться. В течение долгого времени, когда мне нужно было появиться в зале совета, заглянуть на таможню или проинспектировать верфи, я очень быстро уставала. Едва встав с постели, я уже валилась с ног. К тому же у меня пропал аппетит.
– Ты должна есть, – строго сказал Олимпий, – иначе твое молоко будет жидким.
Убедившись, что выкармливание близнецов пошло мне на пользу и способствовало выздоровлению, он стал рьяным противником найма кормилиц и твердо уверовал в то, что все женщины, даже царицы, должны сами кормить грудью своих детей.
– Да понимаю, понимаю. Просто я не хочу суп из осьминога…
Я оттолкнула тарелку.
– Нет ничего лучше осьминога! Щупальца придают силы.
– Осьминогу, может, и придают… – Запах был ужасный. – Пожалуйста, не надо его больше!
– Ты испытываешь мое терпение!
Он присел рядом на скамеечку для ног и взял меня за руку, вглядываясь в мое лицо. Я хорошо его знала и поняла, что за хмурым видом лекаря скрывается обеспокоенность.
– С малышом все хорошо, – осторожно начал он.
– Олимпий, а что не так со мной? – вырвалось у меня.
– Я не знаю, – признался он. – Вынашивание ребенка, роды – все это очень сложно и представляет собой великую тайну. А чем сложнее процесс, тем больше возможности для… нежелательных осложнений. Нет, ничего страшного с тобой не происходит, ты просто медленно восстанавливаешь силы. Но возможно, тебе больше не стоит… не следует…
– Иметь детей, – закончила я за него.
– Именно это я и хотел сказать. Правда, мужчины, с которыми ты имеешь дело, склонны производить их на свет как можно чаще!
