В тот вечер мы ужинали вместе с остальными командирами. В отличие от подавленного Антония они, казалось, остались прежними – шумные, грубоватые, прямодушные. Планк жевал во время разговора, что делало его похожим на верблюда, и радовался своему назначению наместником Сирии. В скором времени ему предстояло отбыть в Антиохию, чтобы принять должность.
Рябое лицо Деллия стало еще более бугристым. Он вежливо осведомился, читала ли я отчет о войне, который он подал Антонию.
– Он вот такой длины. – Антоний развел руки в стороны. – Я обещаю прочесть его первым. Полагаю, ты рассказал
Деллий улыбнулся, но мне всегда казалось, что его улыбка смахивает на ухмылку.
– Я старался, император.
Молодой Титий, чье длинное и смуглое лицо изначально было сухим и теперь не казалось разительно похудевшим, подался вперед и сказал:
– Секст прислал новые предложения. Мы должны принять решение.
Секст?
– А где Секст и какое решение нужно принять? – спросила я.
– Со времени высадки на наши берега Секст собрал три легиона, но пал так низко, что теперь предлагает их – и себя – в качестве наемников тому, кто больше заплатит. Он торгуется даже с парфянами, – ответил Титий.
– Значит, он не может больше называться римлянином, – сказал Антоний.
Его голос звучал скорее печально, чем сердито, как будто он думал: «Кому можно доверять, во что верить, если сын Помпея готов стать союзником парфян?..»
Антоний медленно покачал головой.
Он никак не мог свыкнуться с вероломством: будучи старомодно честным, он всякий раз испытывал потрясение, сталкиваясь с чужим коварством. Между тем убийство Цезаря было не единичным событием, но отражением общего состояния римских нравов. К тому же ряду относились и интриги Октавиана, и заговор Лепида, и отступничество Лабиния, а теперь – циничная проституция Секста.
– Значит, мы должны отказаться от его предложения? – спросил Титий.
Антоний удивился, что Титий об этом спрашивает.
– Да. С Секстом покончено.
Антоний молчал так долго, что я решила, будто его речь закончена. Но тут он добавил:
– Нельзя допустить, чтобы он спелся с парфянами.
Титий хмуро кивнул:
– Да, этого допустить нельзя.
Агенобарб помахал рукой, показав зажатую между большим и указательным пальцем монету:
– Вот что попало в мои руки, уже не в первый раз. Это деньги из захваченной парфянами армейской казны: они стирают твой образ, заменяя его своим.
Он передал монету Антонию, который внимательно осмотрел ее. Не только очертания его лица были затерты и закрыты изображением парфянского царя, но и мое, находившееся с оборотной стороны, забивал контур парфянского всадника с подвешенным к седлу колчаном.
– Такого нельзя терпеть, – заявил Агенобарб.
– Мы и не потерпим, – отозвался Антоний, но в его голосе недоставало пыла.
Увидев, что мой портрет стерт, я почувствовала, что меня подвергли насилию. Но порой необходимо игнорировать оскорбление, если это в твоих интересах. Государственный деятель тем и отличается от героя, что не может проявлять героизм, когда интересы страны требуют от него быть политиком.
Эрос приложил немало усилий, чтобы в наше отсутствие придать убогой резиденции Антония приличный вид. Он раздобыл ковры, светильник на высоких подставках и даже ворона в клетке, – по его заверениям, птица умела говорить. Но клетка была прикрыта, и услышать ворона мы могли только утром.
– И хорошо, – сказал Антоний. – Мне надоела болтовня. Что ж, ты слышала моих командиров. Похоже, поражение их не устрашило.
– Как и тебя, когда ты на публике.
Я начала расплетать волосы, моя шея болела от тяжести золотых заколок, скреплявших прическу, и усыпанной драгоценными камнями диадемы. Положив диадему на походный сундук, где она тускло поблескивала, я потянулась назад, чтобы расстегнуть золотое ожерелье. Но Антоний остановился позади меня и расстегнул его сам. Он очень гордился этим своим подарком.
Когда все украшения были сняты, я почувствовала себя моложе и легче. Золото имеет власть над духом. День выдался нелегким, усталость никак не располагала к серьезным беседам, но мне неожиданно показалось, что нам есть о чем поговорить.
– Антоний, я сегодня насмотрелась и наслушалась всякого: и гнойные раны солдат, и эти оскорбительные монеты. Но это следствие уже случившегося. Что мы собираемся делать в будущем?
Он опустился на койку и лег, свесив одну ногу на пол. Ответ прозвучал не сразу:
– Не знаю. Я не знаю, что предпринять.
– Мы потерпели поражение, но вели боевые действия на вражеской территории и не потеряли ни клочка земли. Оборонительную войну, когда ты защищаешь свою страну, проиграть нельзя ни в коем случае. А сейчас – чего мы лишились? Парфии? Так мы ею никогда и не владели. Стоит ли тратить деньги и солдат, чтобы «отомстить» за себя? Давай подумаем всесторонне.
Для себя я уже решила, что Парфии с меня хватит. Хвала богам, Антоний и его командиры живы, а армию можно собрать новую. И направить ее против настоящего врага.
– Необходимо покарать Артавазда, – произнес он.
– Согласна. Но это потом.
– А что скажут в Риме о моем поражении?
