Я понимала, что Антоний обязан выйти к людям, а если ему что-то мешало, мне следует об этом позаботиться. Я взяла шлем под мышку и решительно двинулась вперед, раздвигая толпу щитом. Когда я потянула дверь, оказалось, что она заперта изнутри.
– Открой дверь! – потребовала я достаточно громко, чтобы мой голос был слышен в любом из внутренних помещений.
Ответа не последовало.
– Открой, именем царицы Египта!
Снова молчание.
Я молотила кулаками в дверь, требуя, чтобы меня допустили внутрь, пока не услышала приглушенный голос Антония:
– Царице придется подождать.
Моему возмущению не было предела: он держит меня за дверью у всех на глазах!
– Я должна войти!
– Кто должен войти?
– Твоя жена! – не выдержала я.
Послышался шум отодвигаемого засова.
Солдаты покатились со смеху и захлопали, но у меня не осталось сил, чтобы сердиться.
Внутри я увидела Антония: он сидел на стуле с каменным лицом, уставившись в пространство. Я встала прямо перед ним, ожидая, когда он посмотрит на меня, но он не двигался.
– Антоний, – сказала я, – это просто неприлично. Ты не можешь запереться здесь навечно.
– Могу я хотя бы недолго побыть наедине с собой? – наконец откликнулся он. – Я имею право на несколько мгновений уединения.
– Не таких мгновений, – отрезала я. – Не сразу после…
– После чего? После битвы? Так не было битвы. Никакой битвы. Или ты хотела сказать – «после бегства»? Это ты имела в виду?
В голосе его звучала горечь – горше воды из Мертвого моря, которую мне довелось попробовать однажды в прошлом.
– Как бы то ни было, ты должен сказать несколько слов солдатам. Они нуждаются в этом, они надеются на тебя.
– И что я скажу в оправдание их надежд? Что Аминта, лучший наш кавалерийский командир, ускакал к Октавиану вместе со своей конницей? А он так и поступил – Аминта, который возвысился и стал тем, кем он стал, благодаря мне!
Теперь его гнев отступил на второй план, обнажая боль.
– Наверное, я не способен больше командовать, потому что разучился разбираться в людях. Я верил Артавазду, я верил Аминте!
– Когда человек задумал обман, не так-то легко заглянуть ему в душу.
Я вспомнила, как Аминта выхватывал кинжал, изображая страстное желание убить Октавиана. Мне очень хотелось успокоить Антония, но в его словах, увы, была правда. Ему потребовалось очень много времени, чтобы раскусить Октавиана, и это произошло только после того, как Октавиан сам сбросил маску. А потом история с Планком и Титием!..
Он наконец поднял голову и посмотрел на меня, но выражение его глаз мне не понравилось.
– Они говорят, что я глуп, потому что доверяю
Сначала он унизил меня, заставил при всех упрашивать открыть мне дверь, а теперь еще и это! Конечно, он вне себя от ярости и боли, но, если он хотя бы на миг способен думать обо мне вот так, он оскорбляет меня.
Да, сгоряча можно сболтнуть что угодно, а потом извиниться – дело обычное. Беда в том, что сказанное слово остается навсегда, назад его извинениями не вернешь. И не забудешь, хотя ради сохранения мира можно притвориться, будто все забыто. Как ни странно, произнесенные вслух слова оказывают влияние очень долго, а высеченные в камне стираются, несмотря на любые старания их сохранить. То, от чего нужно избавиться, упорно цепляется за существование и засоряет память, а важное и нужное уходит в небытие…
– Очень жаль, что приходится слышать от тебя такое, – ответила я. – Мне кажется, что я потеряла больше, чем приобрела, когда связалась с тобой.
Вообще-то, стоило бы придержать язык, но меня понесло.
– Я потратила огромные средства и поставила под удар свою страну…
– Опять «твоя страна»! Вечно «твоя страна»! Ты способна думать о чем-то другом?
Толпа снаружи возбужденно гудела. Антонию следовало поскорее выйти и обратиться к людям.
– Я царица. И делаю то, что подобает царице.
На сей раз он вскочил и схватил меня за плечи, больно впившись в них пальцами:
– А я думал, ты моя жена и считаешь это звание выше всех прочих!
– Так вот почему ты открыл дверь жене, а не царице? Но зачем тебе нужно сравнивать одну с другой? Ведь я – и жена и царица! – Мне никак не удавалось высвободить плечи из его стальной хватки. – Ты ведь тоже и император и муж. Иногда на первый план выступает одно, иногда – другое.
– О да. – Антоний по-прежнему больно сжимал мои плечи. – Просто… просто для наземных операций это поражение имеет решающее значение. И я… – Он выглядел так, словно готов был расплакаться. – Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, каков следующий шаг.
– Для солдат сейчас не так уж важно, каков будет следующий шаг. Для них важно увидеть своего предводителя и понять, что они по-прежнему могут полагаться на него. Пойми, Антоний: если солдаты перестанут в тебя верить, битва проиграна заранее!
– Битва? Какая битва? Тут не будет никакой битвы.
– Сейчас ты не можешь утверждать это. Успокойся. Отдохни, подумай. Но сначала, во имя Геракла, выйди и поговори с ними!
