Военный совет завершился нерадостно. Да, морских командиров принятое решение устраивало, но все понимали, что выбрано лишь меньшее из двух зол. Оба плана предусматривали значительные потери и высокий риск. Мне очень не нравилась идея использовать Египет в качестве плацдарма, но, как и остальные, я вынуждена была пойти на компромисс. В конце концов, провоцируя Октавиана, я сама ставила Египет на карту.
Возможно, мне не следовало… Я покачала головой. Что сделано, то сделано. Может быть, в этой битве пришлось бы сражаться следующему поколению, но она неизбежна. А раз она выпала на мою долю… что ж, судьбе угодно избрать меня. Мне оставалось только подтянуть пряжку на панцире да приладить щит.
Это зрелище разрывало сердце, однако я заставила себя стоять на берегу и смотреть, как поджигали предназначенные для уничтожения корабли. Они сгрудились, словно люди под крышей во время землетрясения, и не могли разбежаться, ибо якорные цепи приковывали их к месту и обрекали на гибель. Корабли были всех типов: триремы, квинтиремы, даже «восьмерки» и «девятки»; так стихия губит невинных вне зависимости от их рода, племени, веры, пола и возраста.
Палубы и трюмы завалили пропитанной смолой или политой маслом соломой, чтобы приносимые в жертву нашим ошибкам суда горели лучше. Потом люди с берега стали бросать на палубы зажженные факелы, и пламя занялось.
– О Антоний! – простонала я, держась за его руку. – Как мне больно!
Мне вспоминалось, как я приходила на верфи и смотрела на строящиеся корабли; как гордилась тем, с какой быстротой их готовят к спуску на воду. Мои дети! Если зрелище горящих судов способно причинить такую боль, что должна испытывать мать, когда опасность грозит ее детям?
– Это необходимо, – сказал Антоний.
– Они расплачиваются за наши просчеты, – промолвила я. – А мы, кажется, совершаем одну ошибку за другой.
– Война состоит из расчетов, в том числе и их строительство. Как раз это делает войну такой дорогой: наши догадки и предположения оплачены золотом, а сбываются далеко не всегда.
– Но каково видеть, когда золото сгорает?
– А ты подумай о том, сколько золота гибнет в кораблекрушениях. Когда пойдем на прорыв, нужно молить богов, чтобы удалось спасти и вывезти казну. Она будет под твоим присмотром, на твоем флагманском корабле – самом большом и сильном.
Огонь уже разгорелся вовсю, пламя перескакивало с корабля на корабль, образуя ослепительное ожерелье. Огненные языки удваивались, отражаясь в неподвижной воде. В воздухе близ гавани пахло всеми видами горящего дерева – от тонкого кедрового аромата до запаха старых сырых досок, похожего на грибной. Их несло в нашу сторону вместе со стелившимся над водой едким дымом. Он щипал глаза, но я не могла уйти, ибо считала себя обязанной присутствовать на похоронах моих кораблей.
– Пойдем, – сказал Антоний, обняв меня за плечи. – Не надо терзать себя.
Ошибки, просчеты, дезинформация… Мысли об этом душили меня сильнее, чем дым, я чувствовала это физически. О муки раскаяния! Существует ли что-то более беспощадное и лишающее мужества? Теперь я сомневалась во всем, что мы планировали.
Огонь обладал еще и голосом, причем очень похожим на голос раскаяния, угрызений совести – высокий, настойчивый, пробуждающий воспоминания. Он несся со стороны умирающих судов.
На разрушительную работу огня взирали не только мы: у меня не было сомнений, что с одной из окрестных возвышенностей Октавиан видит красное зарево на воде и вдыхает запах пепла.
Наши люди растерянно топтались и переговаривались. Потревожить нас никто не решался, но я вдруг заметила человека, стоявшего чуть в стороне и смотревшего не столько на корабли, сколько на нас двоих. Голову его покрывал капюшон, мешавший увидеть его лицо.
– Антоний, – спросила я, – ты не знаешь, кто это? Вон там.
Антоний вгляделся во мрак, словно намереваясь пронзить его взором, но потом покачал головой:
– В его облике есть что-то знакомое, но нет, не узнаю. – Он поднял руку. – Эй! Подойди сюда.
Некоторое время человек стоял неподвижно, затем двинулся навстречу, но так, будто не мы его окликнули, а он позвал нас. По приближении он отбросил капюшон.
– О, да ведь это… – Антоний замешкался, стараясь вспомнить имя.
– Ханефер, – подсказал незнакомец. – Путь из Рима не близок, мой господин.
Я сразу вспомнила египетского астролога, которого сама давным-давно отправила с Олимпием в Рим, поручив ему внедриться в дом Антония и шпионить.
Лучше бы он не выдавал меня, даже по прошествии столь долгого времени.
– Рада тебя видеть, – промолвила я со значением.
– И я тебя, – кивнул Ханефер и указал на корабли. – Печальное зрелище.
– Что ты здесь делаешь? – настойчиво спросил Антоний.
– Я долго читал твою судьбу, господин, а теперь пришел разделить ее.
– Ну, если так, она должна быть благоприятна, иначе с чего бы ты пустился в путь! – воскликнул Антоний, словно само появление этого человека являлось добрым знаком.
– Может быть, он просто верен тебе, – торопливо заметила я.
