Я надеялась, что сейчас подойдет именно такой ответ. Пусть думает, будто я хочу жить, пока не даст мне яду.
– Ты не остановишься ни перед чем! – воскликнул он в невольном восхищении.
– Я в отчаянном положении. Не усугубляй его.
– Я не для того спасал твою жизнь, когда ты рожала близнецов, чтобы потом убить тебя собственными руками. – Он решительно покачал головой. – Яда ты у меня не получишь.
– Значит, ты более жесток, чем Октавиан!
Ладно, не одно, так другое. Может быть, мне еще удастся уговорить его, а пока попробую заручиться его поддержкой в ином.
– В таком случае, я хочу, чтобы ты пообещал мне выполнить другую мою просьбу.
– Прежде мне необходимо узнать, в чем она заключается, – заявил Олимпий, скрестив руки на груди.
– О, ничего ужасного. Ты должен забрать из Александрии два списка моих воспоминаний и поместить один в тайник в постаменте большой статуи Исиды в ее храме в Филах. А другой отвезешь в Мероэ, к кандаке.
– Мероэ! Ты хочешь, чтобы я отправился в такую даль? – возмущенно воскликнул он.
– Думаю, после прибытия Октавиана ты сам почувствуешь необходимость совершить путешествие. Ты обещаешь? Это все, чего я прошу.
– Все? Да ты знаешь, где это находится?
– Знаю. Я там была, если ты помнишь. Думаю, и тебе не помешает оставить Александрию на год или около того. А когда вернешься, Октавиана здесь уже не будет.
– А тебя? Где будешь ты? – спросил он подозрительно.
– Если ты не передумаешь, меня, скорее всего, заберут в Рим. Но давай не будем сбиваться на обсуждение других вопросов. Сначала закончим со свитками. Ты обещаешь?
Он вздохнул:
– Ну, наверное, да.
– Ты обещаешь? Даешь слово?
– Да.
– Хорошо. Я знаю, что тебе можно верить.
Время неумолимо текло своим чередом, ночи становились темнее, но мрак у меня на душе был непрогляднее, чем снаружи: сердце мое заполняли страх, ненависть и тревога. Я продолжала обучать Цезариона, показывала ему архивы, счетные книги, старалась привить знания, необходимые правителю: как отбирать чиновников, как разбирать письма по важности и по назначению, как награждать за хорошую службу и наказывать за дурную. Немало времени я проводила с Александром и Селеной, рассказывала им про Антония, чтобы они ощущали его присутствие. Я показывала его награды и вспоминала битвы, где он заслужил их. Вместе с близнецами приходил и Антилл, возможно, нуждавшийся в таких рассказах больше других. Он был одинок. Александрия оставалась для него чужой. Он вырос далеко отсюда, давно лишился родной матери, а из дома приемной его привезли сюда. Я сочувствовала ему и понимала: скоро и Цезарион окажется в том же положении. Ни отца, ни матери, ни мачехи.
«Антиллу все-таки легче, – промелькнула у меня мрачная мысль, – его хорошо знает Октавиан».
Его, по крайней мере, вернут к Октавии и будут обращаться с ним хорошо.
Что до младшего, пятилетнего Филадельфа, то с ним я просто играла, наслаждаясь его беззаботным смехом и отсутствием вопросов, отвечать на которые слишком больно.
Однажды Мардиан появился с особенно угрюмым видом, выдававшим суть полученного донесения.
– Ну, что там еще? – со вздохом спросила я.
Неприятности следовали одна за другой непрерывно, как волны, бьющиеся о волнолом. Хороших новостей не поступало вовсе, были только плохие и очень плохие. И мы ждали худшей из возможных – о том, что Антоний…
– Корабли, – простонал он, вручая мне письмо. – Малх.
Мне казалось, что меня уже ничем не проймешь, но как бы не так! Я прочла, что Малх приказал сжечь дотла мои корабли, значит огромный труд по перетаскиванию судов через песчаный перешеек в Красное море был проделан лишь для того, чтобы к ним поднесли факелы и превратили их в головешки.
– О боги! – воскликнула я. – Все мои враги подняли головы!
Малх затаил на меня злобу еще с тех пор, как я перехватила его права на добычу битума.
– Надо думать, Дидий… это он, – осторожно вставил Мардиан.
Квинт Дидий, наместник Сирии, месяц назад перешел к Октавиану с тремя легионами.
– Что Дидий, при чем тут он?
– Чтобы доказать верность новому хозяину, он спустил на тебя Малха. Малх не посмел бы действовать без его дозволения.
– Да, ты прав.
Итак, корабли пропали. Этот путь спасения отпадает. Я уже стала привыкать к нескончаемым препятствиям и потерям. Единственное, что мне оставалось, – не опускать руки и надеяться на чудо, которое повернет вспять надвигающийся прилив. Октавиан, в конце концов, смертен. Мало ли что может случиться: кораблекрушение, лихорадка, несчастный случай… На все это, конечно, воля богов, но опыт показывает: боги идут навстречу тем, кто, не щадя сил, добивается своего здесь, на земле. Лентяев и трусов не любят ни люди, ни боги.
Значит, я буду бороться. Одна.
В Александрии осталось единственное место, сулившее мне успокоение. Пустые покои Антония стали прибежищем страданий, детские комнаты, всегда наполненные жизнерадостным шумом, напоминали о той сложной задаче, что передо мной стояла, донесения Мардиана о процветании и благополучии Египта вызывали досаду, а с Олимпием мы теперь вели игру в кошки-мышки – я скрывала свои истинные намерения.
