— Красное вино, которому от шести до девяти лет, — ответил Олимпий. — Оно оказывает самое сильное воздействие на свежие раны.
Антоний рассмеялся.
— У ран дорогие вкусы! Закажи достаточно, чтобы мы и сами угостились. Конечно, после операции.
— А я рекомендую тебе выпить перед ней, — промолвил Олимпий. — Вино поможет немного притупить боль. Сильную боль.
Последние слова он произнес с нажимом, но на Антония это впечатления не произвело.
— Как не последовать мудрому совету мудрого врача? — отозвался он, и на сей раз Олимпий не мог не улыбнуться.
— Еще мне потребуется мирт, — сказал врач, повернувшись ко мне. — Если раздобудешь его до вечера, я смогу к завтрашнему утру все приготовить.
— Ты немного просишь! — усмехнулась я. — Мирт на закате!
Но я найду его.
На следующий день Олимпий и Антоний скрылись под полевым тентом, который впускал дневной свет, но прикрывал от слепящих лучей. Их не было очень долго, и я поймала себя на том, что хожу туда-сюда и даже разговариваю с вороном. Птица то каркала, то восклицала:
— Пр-р-ривет! П-р-рощай! К-р-расота!
Когда Олимпий наконец вернулся, он выглядел опустошенным, как висевшая у него на плече врачебная сумка.
— Я сделал все, что мог, — сказал он. — Но рана скверная: пришлось убрать так много плоти, что у него там останется впадина… если он вообще поправится.
— Поэтому так долго?
Мне казалось, что дети рождались быстрее.
— А сколько прошло времени? — Олимпий опустился на скамью. — Я потерял счет. Но с вином и миртом шансы на успех хорошие. И дренажная трубка — я очень ею горжусь. Такие трубки описал еще Гиппократ, но сейчас их никто не использует. Это будет интересно.
— Ага, значит, ты пил вино?
— Я — нет. А Антоний — да. Он пил вино, беседовал и задавал мне весьма странные вопросы.
— Например?
— Он хотел узнать, что мы делали в детстве, когда я впервые встретил тебя, и все такое. Какой ты была.
— Я надеюсь, ты не рассказал ему! — воскликнула я, хотя подобный интерес тронул меня.
— Ну, только то, что никак не уронит тебя в его глазах, — ответил Олимпий. — Но кое о чем из наших приключений поведал. Например, как мы забрались к бальзамировщику, и ты легла на стол, прикинувшись мумией. А еще как мы спрятались в болоте и перевернули маленькую лодчонку, притворившись крокодилами.
— Да уж, — вздохнула я, — «умные» детишки. Чудо, что мы не нарвались на настоящих крокодилов.
Он рассмеялся.
— Счастливые времена.
Да, но для меня те времена были опасными. Причем опасность исходила не от крокодилов, а со стороны дворца, где мои сестры захватили корону. Однако таково уж детство: в те дни мне ничего не стоило выбросить из головы все серьезные угрозы и отправиться на болота искать приключений, запомнившихся на всю жизнь.
— Да, удивительно, что Антоний об этом спрашивал, — заметил Олимпий.
Однако он был польщен, я чувствовала. Антоний начал завоевывать его. Олимпий — крепкий орешек, и на его покорение уйдет немало времени, но теперь мой старый друг уже больше не будет считать моего мужа демоном.
Всю ночь Антоний махал забинтованной рукой — огромной, как медвежья лапа. Из повязок торчала тонюсенькая жестяная трубочка, отводившая жидкость. Руку с повязкой и железкой следовало каждый час окунать в ведро с фалернским восьмилетней выдержки.
— Болит? — решилась я спросить.
— С ума сойти, как больно! — весело ответил Антоний.
— Если поможет, оно того стоит, — сказала я.
— Легко говорить — тебе-то не пришлось терпеть, пока он кромсал твою руку.
Через несколько дней, после многочисленных осмотров и смены повязок, стало ясно, что лечение приносит плоды. Олимпий казался окрыленным: покраснение уменьшилось, опухлость спала, края раны были чистыми. Мой эскулап продолжал щедро орошать больное место вином, посыпать молотым миртом, а его стежки выглядели аккуратными, как сирийская вышивка. О чем я ему и сказала.
— В следующий раз я обязательно воспользуюсь золотой нитью, — отозвался он, — и сделаю декоративный шов.
Принимать решение следовало быстро: открылась навигация, и пора было отправлять донесение в Рим. Но какое донесение? Антоний долго ломал голову и в итоге сообщил мне, что потери в Парфии преуменьшит, но о победе объявлять не станет.
— Ложь постыдна, а в том, чтобы умолчать о некоторых подробностях, ничего особенного нет.
— Это введение в заблуждение, — заметила я.
— Просто умолчание. А в умолчании нет бесчестья, — упорствовал Антоний. Да, чтобы избежать призрака бесчестья, он готов на все! — Так же, как нет бесчестья в том, чтобы не замыкаться на прошлом и заглянуть в будущее. Я сделаю упор на предстоящий поход в Армению.
По крайней мере, так мы получим время, чтобы восполнить потери.
— При отсутствии Октавиана в Риме это хорошо нам послужит, — сказала я.
— Если он еще не уехал, то скоро уедет.
Поступили известия, что Октавиан нашел новую цель для своих легионов — он сосредоточил их на границе Иллирии.
— А что, он и правда собрался лично возглавить армию? — спросила я.
