Прочитав письмо, я и сама почувствовала усталость. Сколько церемоний развели вокруг Цезаря и его усыпальницы, пока читала — голова заболела. Впрочем, может быть, виной тому гнетущая жара. Бог ветров спрятал все ветры до единого в свой мешок, так же как в свое время он поступил с Одиссеем. На море не ощущалось ни малейшего дуновения, паруса бессильно обвисали, и суда приводили в движение лишь мускулистые тела обливавшихся потом гребцов. Но в такой зной они долго не выдерживали.
Палящая полуденная жара изводила домашний скот. Чтобы сохранить коней на царских конюшнях, их по моему приказу целыми днями обмахивали опахалами. Я не могла допустить гибели Киллара, ожидавшего возвращения Цезариона, и хотела сохранить других прекрасных скакунов, что составляли гордость моей конюшни.
Антоний пребывал в унынии и делами занимался без энтузиазма. Пытаясь выяснить, что за история вышла с Секстом и как могла произойти путаница с его приказами, он приказал Титию представить полный отчет, а сам тем временем продолжал подготовку к карательному походу в Армению.
— Правда, — говорил при этом Антоний, — сейчас уже слишком поздно. В этом году нам все равно не успеть.
При этом казалось, будто ему вообще «все равно».
И тут на пороге появилась Ирас. Она привела с собой мальчонку, родом из Индии, служившего при моем гардеробе. Несколько лет тому назад он отбился от индийского корабля, доставившего в Александрию груз шелка, слоновой кости и сандалового дерева, и оказался в весьма затруднительном положении. Но не пропал: умение чистить и гладить расшитые шелка обеспечило ему место в царской гардеробной.
— Вимала предлагает сделать кое-что для того, чтобы устроить прохладу в наших покоях, — сказала Ирас, подталкивая паренька вперед. — Он говорит, в его городе это прекрасно помогает.
— Да, госпожа, — подтвердил индиец, беспрерывно кланяясь, что делало его похожим на клюющего корм цыпленка. — Да, милостивый господин. — Он повернулся к Антонию и повторил то же представление.
— Ну, что за способ?
Кажется, кланяться паренек готов был день напролет, пока не свалится от изнеможения.
— Вот та дверь. — Он указал в сторону выхода на террасу, где светило безжалостное солнце. Оттуда тянуло жаром, как от печи. — Через нее сюда дует ветер?
— Да, обычно с моря.
— Тогда мы можем попробовать вот что. В Индии мы растягиваем в дверном проеме полосы ткани и обильно смачиваем водой «материнскую» тряпицу. Вода с нее капает вниз, на «дочернюю», и когда ветер дует через проем, воздух охлаждается.
Это казалось слишком простым, чтобы подействовать.
— Моя госпожа, так можно сделать помещение прохладным, даже если снаружи царит изнуряющая жара. В Индии погода куда жарче, чем у нас сейчас.
— Хорошо, давай попробуем, — согласилась я.
Я согласилась бы на что угодно, лишь бы избавить тело (и мысли) от этого непрекращающегося гнета. Мне казалось, будто на мои руки вместо кожи натянуты вымоченные в горячей воде перчатки, а мысль о том, чтобы дотронуться до Антония — коснуться горячей кожи горячей кожей, — и вовсе повергала в ужас.
— Может быть, избавление и правда у нас под рукой, — сказала я Ирас, когда паренек ушел. — В любом случае, спасибо тебе.
Я вручила письмо Антонию. Он молча прочел его, а потом пробормотал:
— Значит, Октавиан больше не Октавиан, он избавился от своего прозаического прошлого.
— И это все, что ты можешь сказать?
Уж конечно, он понимал значение происходящего.
— А каких слов ты от меня ждешь? Он может называть себя как хочет. Право на имя «Цезарь» закреплено за ним по закону, как за приемным сыном.
— Мне всегда казалось подозрительным то, что это усыновление держалось в тайне от самого Октавиана. Если Цезарь хотел усыновить его, почему не сказал ему об этом?
— А какая теперь разница?
— Я просто пытаюсь понять, в чем тут дело!
— Нет, ты пытаешься доказать, что завещание было поддельным. Но ничего подобного. Я видел его сам.
— Но могло быть и другое завещание, где упоминался Цезарион…
— И которое Цезарь утаивал от тебя, так? Все возможно. Но если такое завещание и было, оно пропало. И если Цезарион захочет объявить себя наследником Цезаря, ему придется за это право бороться. Цезарь будет только один.
— Да, я знаю.
В глубине души я знала это всегда.
— По крайней мере, поездка в Рим показала ему, чего его лишили. Ты был прав, когда говорил, что он должен ехать.
Антоний нахмурился.
— Я порекомендовал ему побывать там, исходя из личных соображений, а не из политических.
— Может быть. Но когда ты Птолемей или Цезарь, эти соображения едва ли могут существовать раздельно.
