Когда я думаю о той зиме, мне прежде всего вспоминается сопровождавший нас днем и ночью красный цвет. И наша трапезная, и наша спальня были выдержаны в глубоких, тревожных красных тонах, а пол зала аудиенций выложен пурпурно-красным порфиром. Из-за ненастья в жаровнях постоянно тлели красные уголья, горели багровые факелы. У меня было несколько теплых шерстяных платьев разных оттенков ярко-алого цвета. Я выбирала одно из них и чувствовала, что мне становилось теплее. Антоний тоже носил туники и теплые накидки красноватого цвета, но не яркого, а тускло-ржавого. Даже солнце в те дни — если оно вообще появлялось — посылало сквозь окна косые рубиновые лучи. Мы открыли для себя изысканное местное вино: густое, темное, почти черное, — но все-таки отливавшее красным. Иногда по вечерам мы выпивали его столько, что наши головы шли кругом. Тогда мы осторожно ставили чаши на маленький столик и отправлялись в постель, дабы предаться тем чувствам, которые вино, в разумных количествах, усиливает и обостряет.
О, долгие ночи в Патре, полные поцелуев, объятий, ласк! После Пергама Антоний забросил безудержное обжорство и пьянство. Он снова стал прежним, каким был много лет назад. Упражнения расправились с вялостью и лишним весом, мышцы вновь стали крепкими, живот плоским, руки и плечи налились силой. Вернулся молодой Антоний, тот великолепный солдат, что когда-то восхищал Цезаря. Тот, кого я полюбила в Тарсе, воротился ко мне в великолепии и славе.
Лежа в постели под одеялом, я не раз спрашивала себя, почему он явился в ту давнюю ночь к моей двери. Все эти «а помнишь», «а тогда», «а там» — обычные воспоминания любящих — вошли в обычай и у нас. Я начинала понимать стариков, так склонных воскрешать в памяти былые дни любви. И всякий раз истомленный ласками Антоний полусонно отвечал на мой вопрос:
— Потому что я не мог не прийти.
Вопрос и ответ всегда звучали одинаково:
— Почему?
— Потому что я не мог не прийти.
Я снова склонялась к нему и припадала к губам, держа его лицо в ладонях, чувствуя твердость скул, обводя пальцами глазницы, целуя закрытые глаза. Он что-то бормотал, тянулся ко мне, клал руку мне на затылок и сначала ласково поглаживал волосы, а потом, когда сон, изгнанный силой вновь пробудившегося неистового желания, отлетал от него, с силой притягивал меня к себе. Мы снова забывали обо всем, желая и ища друг друга, пытаясь познать друг друга по-новому. Правда, ничего нового мы не могли придумать — может быть, оно и к лучшему, потому что свершившееся стало бы прошлым, а желаемое обращено в будущее.
Я никогда не уставала от него, от его плоти. Наша близость была не только телесной, однако она не отделялась от телесных ощущений. Плоть — это мы, через нее мы воспринимали и понимали друг друга. Возможно, боги выше этого, но в своем милосердии они одарили нас способностью к земным радостям, и мы предавались им в полной и высшей мере. Я любила Антония в его земном воплощении — о Исида, как я его любила!
— Интересно, — спросила я Антония как-то в полночь, когда мы лежали друг у друга в объятиях, — что бы мы делали друг без друга?
Моя голова покоилась у него на груди, и я впитывала его тепло, прислушиваясь к едва слышному биению сердца.
— Ты была бы великой вдовствующей царицей Египта, а я — соратником Октавиана, порой сожалеющим об уходе Цезаря, но осознающим, что прошлое ушло безвозвратно. Никому не дано повторить себя, прожить жизнь дважды. То была бы совсем другая жизнь, хотя, безусловно, достойная.
— Но чего-то лишенная.
Он поцеловал меня в макушку.
— О, да. Очень многого лишенная. Даже странно, как столь достойной жизни может так остро чего-то недоставать.
— Но мы вместе, и сейчас… мы пытаемся создать новый мир. Как ты думаешь, Цезарь одобрил бы нас?
Антоний задумался, да так надолго, что я почти решила, что он уснул. Однако он ответил:
— Цезарь привязан к своему времени, а теперь настало другое. Время ушло вперед, оставив его позади.
Как ранили эти слова. Как больно слышать, что Цезарь не вечен, что он пленник прошлого.
— Думаю, — продолжил Антоний, — он сказал бы нам так: «Добивайтесь исполнения своей мечты, но будьте внимательны к деталям: без них мечта никогда не воплотится в жизнь». Точно так же, как я, — он прижал меня к себе, — не смог бы заниматься с тобой любовью без тела, а солдаты не могут маршировать без сапог. Необходимо помнить о сапогах, о мелочах, о деталях.
— Да, сапоги…
Он навалился на меня всем телом, и я поняла, что ему уже не до сна. Мне, впрочем, тоже.
— Не могу отделаться от чувства вины, — сказала я. — Слишком хорошо я провожу время. Мне бы мучиться и терзаться ожиданием, а я вовсю наслаждаюсь. Мне подарили время, способность мыслить, возможность быть с тобой.
Я пробежала рукой по его волосам, густым, упругим и шелковистым.
Он распахнул мое ночное одеяние и стал целовать мою шею, плечи, верхнюю часть груди.
— Тогда хватит разговоров — будем наслаждаться этими дарами.
