— Если он и устыдился бы, то не поражения при Актии, а того, как ты ведешь себя сейчас.
Он должен был понимать это!
«Нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».
— Я должен был умереть. Должен был пойти на дно вместе с моим кораблем. Тогда мои люди не могли бы сказать, что командир бросил их, — пробормотал он так, что я едва разобрала слова.
— Ты их не бросал! — возмутилась я. — Уцелеть в бою — вовсе не значит бросить своих! Кто-то возвращается с поля боя, кто-то нет. Дезертирство тут ни при чем. Или ты думаешь, что каждый, кто отправился на войну, обязан умереть? Это на руку врагу.
Он откинул голову назад и вскричал:
— А то, что случилось, послужит твоей славе! Будешь рассказывать сыновьям, что была с Антонием при Актии. О, какой позор! Позор!
— Антоний!
Он истязал себя более жестоко, чем любой палач.
— Убирайся! — закричал он и оттолкнул меня так, что я налетела на свернутую бухту троса. — Оставь меня!
Я ушла, но прежде поручила человеку незаметно наблюдать за ним и помешать, если он в отчаянии попытается прыгнуть за борт или ударить себя кинжалом.
Потрясенная, я никак не могла поверить, что он дошел до такого.
За три дня мы обогнули Пелопоннес и достигли мыса Тенар, где имелась небольшая гавань с рейдом. Антоний пребывал в том же состоянии: скорбел, каялся, оплакивал павших солдат и погибшие мечты. Он чувствовал себя раздавленным непомерным грузом потерь, он был разбит и как военачальник, и как человек. Но когда мы вошли в гавань, он покинул свой скорбный пост, спустился вниз и привел себя в порядок. Горестное безумие унялось, пришло время похорон. Ему следовало присутствовать на погребении и держать себя в руках.
Бросив якорь, мы стали дожидаться прибытия остальных судов, сумевших прорваться, а также тяжелых транспортов и кораблей из наших немногочисленных портов. Корабли приводили в порядок и готовили к долгому плаванию к берегам Египта. В общей сложности спаслось около сотни судов. Все сенаторы уцелели и теперь сошли на берег. У нас осталось около шестидесяти пяти тысяч легионеров. Митридат из Коммагены и Архелай из Каппадокии остались на нашей стороне, так же как и Полемон, царь Понта. Антоний заставил себя тепло приветствовать их и поблагодарить за проявленную стойкость. Мне одной было понятно, какое отчаяние скрывается за его хорошими манерами. Хорошие манеры — то, что покидает нас в последнюю очередь. Они остаются, как пустой звук, когда ничего другого уже нет.
На шестой день в спешно сооруженном на берегу пиршественном павильоне Антоний устроил прощальный обед для своих друзей. Прежде всего мы поднялись на Акрополь и посетили храм Посейдона, воздав ему хвалу за наше чудесное спасение. (Так, во всяком случае, говорилось в официальной благодарственной молитве.) Стоя там и глядя на расстилавшийся внизу водный простор, я почувствовала острое желание очутиться на морском берегу далеко на юге. В Египте. Я вернусь в Египет, и он придаст мне сил. Его пески нашепчут правильное решение. Египет не подведет меня. И я не подведу его.
Здесь, на краю этой узкой полоски греческой земли, вдававшейся в море, словно палец, я вдруг почувствовала, что Европа осталась позади. Пора вернуться домой.
Мы спустились вниз по крутому склону. Пиршественный зал был устроен наспех, но угощения хватало: Посейдон послал нам щедрый улов, а в здешних горах мы разжились мясом горных коз. Антоний оставался таким же далеким от меня, и на пиру я чувствовала себя гостьей, не имея понятия, что у него на уме. После того как собравшиеся утолили голод (сам Антоний ел очень мало), он встал и обратился к присутствующим.
Он поблагодарил своих людей за верность и объявил, что освобождает их от данных ему клятв.
— Мы славно сражались, друзья! — промолвил Антоний, высоко подняв чашу, — но последовать за мной туда, куда я отправляюсь, вы не сможете.
Что он имел в виду? О нет, только не это!.. Однако у римлян такое принято в том числе и у военачальников его ранга, и даже публично.
Эта мысль, должно быть, посетила и остальных, ибо раздались протестующие голоса.
— Нет, славный император! Нет! — кричали люди.
Ужас соратников при мысли о его уходе так тронул Антония, что он едва не прослезился.
— Нет, нет, добрые друзья! — стал разубеждать он. — Я хотел сказать, что удаляюсь в Египет. Вы не будете сопровождать меня туда, в этом нет смысла. У вас есть возможность помириться с Октавианом.
Снова раздались протестующие возгласы.
Антоний поднял руки.
— Слушайте меня. Вам больше нет необходимости следовать за мной. Вы должны принять это как данность и подумать о своей собственной безопасности. Я предлагаю вам надежный эскорт до Коринфа, где вы останетесь под защитой назначенного мной Феофила, пока не договоритесь с Октавианом.
Гул голосов под навесом сделался громче.
— Не бойтесь, Цезарь ввел в моду великодушие, — добавил Антоний с обезоруживающей улыбкой. — Всю свою злобу он приберег для меня и царицы, на вашу долю ничего не останется.
В нынешнем состоянии духа Антоний, пожалуй, был готов приветствовать эту злобу, видя в ней нечто вроде заслуженной кары.
