Мардиан взял кувшин из тонкого стекла и, не поинтересовавшись моим мнением, налил нам обоим сладкого освежающего напитка из меда, смешанного со свежевыжатым виноградным соком. Он вручил мне чашу, и я приняла ее с благодарностью.
— Несколько часов назад прибыл Скарп, — сообщил он. — Кажется, Галл с войском достиг Киренаики, где его ждали бывшие легионы Скарпа. Они объединились, и Антоний решил явиться в лагерь, чтобы лично обратиться к своим бывшим солдатам. Он собирался воззвать к ним, стоя за воротами лагеря.
О боги, какое унижение! Но, с другой стороны, если он намеревался поступить так, значит, он еще не сломлен окончательно.
— Ну, и что дальше?
— Скарп был вместе с ним, и он говорит, что это было постыдное зрелище. Всякий раз, когда Антоний возвышал голос — а ты знаешь, у него голос настоящего командира, слышный на огромном расстоянии, — Галл приказывал трубачам трубить, и они заглушали его. Попытка за попыткой, это продолжалось часами. В конце концов Антонию пришлось отступиться и уйти ни с чем.
Боль сострадания сжала мое сердце.
«Хватит бед для него, хватит! — взмолилась я обращаясь к Исиде. — Не взваливай на него еще больше тягот!»
— И тогда он отправился сюда, — сказала я.
— Очевидно, да.
Это подкосило его окончательно. Он чувствовал себя побитой собакой, ищущей какую-нибудь нору, чтобы забиться в нее и ждать смерти. О, если бы я знала обо всем, когда он стоял передо мной!
— Он тебе не рассказал? — спросил Мардиан.
— Нет.
Видимо, он решил, что мне знать этого не стоит. Ох, Антоний!
— Нет, даже не упомянул.
— Что же он тогда сделал?
Поцеловал меня. Посмотрел на меня. Попрощался со мной.
Я пожала плечами:
— Бормотал всякую чушь об одинокой отшельнической жизни, которую он будет вести, пока не нагрянет Октавиан.
Сейчас я и сама нуждаюсь в убежище, чтобы залечь на время. Мне вовсе не хотелось возвращаться в свои покои, где меня будут тормошить и расспрашивать дети, Ирас, Хармиона. В каком-то смысле я понимала Антония.
— Мардиан, можно я переночую у тебя?
Хвала богам, ему ничего не требовалось объяснять.
— Сочту за честь. Приготовить тебе постель не составит труда.
Поскольку он был высшим сановником, его покои по размеру могли соперничать с моими, а по части роскоши и изысков, полагаю, даже превосходили царские палаты. Он имел тягу к прекрасному и располагал средствами, позволявшими ее удовлетворять. Таможенные чиновники прекрасно знали его вкусы, и всякий раз, когда прибывал груз сирийской мебели, инкрустированной перламутром, или индийские ларцы из каллитриса, или шелковое постельное белье из Гоа, или прочее в этом роде, они непременно откладывали образчик для Мардиана. В результате анфилада его комнат была разукрашена так, что ни на стенах, ни на полу, ни на множестве столов не оставалось пустого места. Единственное исключение составлял его рабочий кабинет: там, как в хижине отшельника, имелось лишь самое необходимое.
Хижина отшельника… то, о чем говорил Антоний.
— Я считаю, что под рукой нужно держать только то, с чем сейчас работаешь, — как-то сказал Мардиан. — Лишнее вносит неразбериху и сбивает с толку.
— Как же ты живешь в такой пышной обстановке?
Меня избыток вещей угнетал; требовалось свободное пространство, чтобы дышать и дать отдых глазам.
— Ну, я хочу, чтобы за порогом кабинета все ласкало мои чувства, — ответил он.
Мардиан повел меня дальше по коридору, через множество палат, загроможденных дорогими вещами, как торговый склад. Мы направлялись в самую последнюю, угловую комнату, выходившую на две стороны: на море и на дворцовые сады. Из окна был виден мой мавзолей и храм Исиды, которому сгущавшийся сумрак придал фиолетовый оттенок. Вид его лестницы, по которой ушел прочь Антоний, заставил меня содрогнуться. Где он сейчас?
Я напрасно всматривалась в темноту, пытаясь уловить в тенях под портиком хотя бы намек на движение.
— Здесь, моя дорогая, ты можешь оставаться, сколько тебе заблагорассудится.
В комнате среди кушеток и кресел с расшитыми покрывалами высилась огромная кровать под балдахином с полупрозрачными занавесками.
— Конечно, ты говоришь это, ничем не рискуя, ведь ты прекрасно знаешь: завтра к утру мне необходимо быть в зале приемов, — сказала я и, потянувшись, коснулась его гладкой щеки.
Он рассмеялся. Я всегда любила его смех — такой же добрый и дружественный, как сам Мардиан.
— Но если ты не хочешь, тебе не обязательно там присутствовать. Я могу заменить тебя.
Мардиан был самым ценным и редким сокровищем из всех собранных здесь драгоценностей: заботливый друг, верный слуга и мудрый советник в одном лице.
— Знаю. Однако, как ты сам понимаешь, я буду там, — промолвила я и повернулась к кровати. — Тут у тебя столько всего, что сомневаюсь, можно ли здесь заснуть?
Свитки, картины, игровые доски, инкрустированные черным деревом, музыкальные инструменты — все это словно дожидалось гостей.
— Я могу прислать певца, чтобы он убаюкал тебя колыбельной, — отозвался Мардиан. — Есть у меня один ликиец с дивным голосом…
