– А что б не быть мне бледной да печальной… – горделиво выпрямившись на своих подушках, Федька смиренно и дерзко отвечал, и ресницами прикрылся как будто даже высокомерно. А тонкий паволок у лица трепетал в такт биению сердца. – Забыли, видно, братцы меня… Поплакали, да и забыли. А матушке с батюшкой даже и привета не переслать из логова мужа моего, из златого его дворца… Обещалась же!
Меж тем, возникла жеребьёвка шустрая среди рынд и спальников, то есть, кому быть последней надеждою сестрицы, тем самым Покатигорошком-богатырём, что явится за нею после всех братьев поверженных, нежданно-негаданно, последыш матушки и батюшки, не по дням, а по часам выросший, да и погубит Змея. Выбрали Егорку. А и было, на что там посмотреть. В плечах шире Федьки, выше на вершок, а уж князь Охлябинин ему и вовсе по грудь смотрелся. Взяли же его последним не за стати богатырские, а потому, что пока стеснялся штаны развязывать. Хоть и ясно было – только подай образчик, и затон тот рухнет неудержимо.
И вот кликнул первый молодец, старший брат, Восьма, Змея проклятого на поединок.
Никогда Федька этого не видал прежде, но – слыхал, от Ивана Петровича, что, смехом всё больше да прибауточками, веселился по-разному не единожды в государевых покоях… Не ясно было, опять же, притворяется искусно почти испуганным князюшка, или, правда, былой прыти в себе не чает. Годы, всё ж, и в седле, в боях, походных невзгодах – оно не шутки. Однако надобно было на вызов отвечать, да и государь, по всему судя, завёлся нынче отвести душеньку, как встарь.
Ну и князюшка ответил. Обозвав малолетнего наглеца соответственно, скинул кафтан, рукава засучили оба, и развязали порты. А рубахи, так положено было, чтоб видно всё всем отовсюду, чтоб бой по правилам шёл, под рёбрами затянули узлами.
В первый миг отвалились просмеяться с волнения молодые, кто ещё никогда наяву Залупу не видал во всей красе.
Бились то с руками, то – без рук, и князюшка, отжимая обеими самого себя от живота, потешно молился всякий раз, как своим удом неимоверным назойливого юнца по его хозяйству хлобыстнуть, отшивая от берлоги и царевны, и стегал почём попадало, в пределах уда противника, целясь строго по законам мечного поединка, и от боли и шебутного шока, покатываясь смехом, отползали один за другим братья девицы… Такое началось, что перепачкано было ладоней о нечаянно изверженное, слов бранных переговорено все, что есть, и дважды ни один уж не выступил против Змея. Как ни подымали себя заново, не получалось у братьев восстать после таких ударов. Всех троих на воротах повесил, а у самого, хоть и стонал и жаловался тоже, притворно больше, не убывало стойкости ни чуть-чуть.
– Ну, Егорка! – отдышавшись и разогнувшись, Охлябинин погладил себя по коленям, и немного подтянул спавшие до щиколоток порты. Чтоб дойти до соперника.
– Да ну, да иди ты! – отмахивался, мучительно краснея во все щёки, не удерживая улыбки до слёз и смеха, Егорка начал было пятиться, но его остановил Беспута, и легонько шлёпнул по заду, отправляя на ристалище.
– Егор! Ну! Сбереги ж для казны моей хоть полтину! – заливаясь кратким звучным отрадным смехом, Иоанн протягивал свою опустевшую чашу Вяземскому.
Честно бился Егор, да не выдержал и минуты. Как начал стегать его по нежной горячей твёрдой плоти дубиной длиннющей своей бывалой князь-распорядитель, так и зажался он ладонями, чтоб утаить поражение…
– Ну?! И где ж твой богатырь, красна жизнь моя?! – смеясь и принимая от Вяземского чашу полную, и тут же осушив её всю до дна, вопрошал Охлябинин, отирая усы свои седые той самой тряпицей, из-за пазухи. – Ой, сил нет, до отхожего места мне надо, не то всё королевство обмочу.
А государь смеялся тоже, и крикнул, что всё обещанное князю выдаст, без шуток. За удаль этакую.
– И вот как же тебе верить, скажи! – бросил укором князюшке вослед Беспута, наблюдая вполне трезво за воздыхающими и заправляющимися снова под пояса бойцами, и за всем вообще, в жаркой пряной полутьме вечера, нежданно надвинувшегося.
– А вот как я теперь к Фетинье моей явлюсь… – Охлябинин вернулся, расстонался не на шутку, позволив взять себя под руки и с почтением немалым усадить на лавку против окна. Орудие битвы он устраивал некоторое время в штанах, и всё причитал: – Ну чисто всё поотшибли, собаки!
– Уж повезло Фетинье!!!
– Оно так! Только я всё больше вас тут, олухи, обхаживаю.
– А что же сказка? Будем братьёв оживлять, или как?
– Да как сестрица скажет. Пускай теперь сама воду живую и мёртвую добывает, как знает!
– Подайте, голубчики, хоть простой водицы для начала!
– Афоня, – позвал царь, среди всеобщей, уже спокойной, колготни109, и перстом поманил, а, меж тем, с Федьки внимания не спускал, – давеча говорил, есть у тебя боец Радогоры110.
– Есть, государь, – с поклоном вполголоса отвечал Вяземский. – Владимир Кречет, мастер знатный, боец бывалый. Прибыть на днях в Слободу должен, со товарищи.
– Покаж ему Федю. Пускай поучит…
Снова поклонясь, Вяземский отошёл.
– Мы этим рылам ливонским пятаки ещё утрём…
