– Славяне! – узнал Александр. – Я смотрю, Теодорик уже повержен?
– Сражен стрелой Андакса! – поднял одного из воинов Николай. – Андакс – остгот.
– Расстройства в войсках вестготов не было! – Михаил тоже поднял солдатика с короной на голове. – Это Торисмунд, сын Теодорика. Его провозгласили королем на поле боя.
– Ему тоже досталось! – усмехнулся Николай. – Получил рану, бродил ночью среди мертвых тел.
– А твой Аттила?! – крикнул Михаил. – Вестготы загнали Аттилу в табор, и он собирался заколоть себя мечом.
– В истории написано: победил Аэций. Но, Ваше Величество! – У Николая ноздри гневно раздулись. – Что же это за победа? Сам Аэций с остатками когорт бежал с поля боя! Бежал Торисмунд. Причем отправил Аттиле в заложники своего племянника. Франки дали в заложники Хагена, князя Троцкого…
Александр вздохнул, тяжело, устало:
– Писания историков такая же неправда, как и сама политика.
– Карамзин пишет неправду?! – Николай глаза вытаращил.
– Карамзин – человек чести. Но он – русский. Он – любит русских, любит Россию…
– Как жалко Кульнева! – Николай даже рукой взмахнул. – Его сразила пуля?!
– Он повел свой гусарский полк на конницу французов. Сражался и получил саблей по горлу. Спасти его было невозможно.
– Ваше Величество! Вы наградили генерала от кавалерии Тормасова Георгием II степени… – Михаил замялся, не зная, как спросить, так ли велика заслуга командующего 3-й армией.
– К ордену мною дадено пятьдесят тысяч, – сказал Александр. – Тормасов уничтожил отряд генерала Клингеля. Две тысячи из четырех сдались в плен. Для столь чудовищной войны победа небольшая, но враг не только потерял дивизию. Генерал Шварценберг, а он принужден политикою служить Наполеону, прекратил наступление. Австрия, таким образом, хотя и участвует в войне на стороне Наполеона, но не воюет!.. – Вдруг зевнул, еще раз зевнул, виновато улыбнулся. – Родные мои, мне пора на галеру. Я на этой галере и кормщик, и гребец, прикованный цепью.
Засмеялся своей невеселой шутке. Николай шагнул к брату.
– Ваше Величество! – задохнулся от волнения.
Александр покачал головой.
– Вам только шестнадцать. Вы оба матушкины. Обещаю, через год вы будете мои.
Николай даже зажмурился, чтобы смолчать, и все-таки сказал:
– Ваше Величество, я из пушки на двести саженей поражаю четыре мишени из пяти.
– Через год вы будете мои, – повторил государь.
И быстро вышел.
– Война будет долгой, – сказал Михаил.
– Мы могли бы сражаться за Смоленск. За твердыню русской земли.
В голосе Николая дрожали слезы.
Когда божески прекрасное, любовью рожденное невозможно, Бога отстраняют.
Время молитв для Василия Андреевича осталось в прошлом. Он молился, заранее благодарный, молился с неумирающей надеждой, с верой, что всё, что есть в нем и в Маше бесхитростного, беспомощно детского – защитит, спасет.
«Господи! Сделай по-нашему! – молился Василий Андреевич. – Мы просим о соединении сердец».
Были молитвы отчаянья, когда душа вскрикивала от боли: «Господи! Господи!»
Были молитвы в никуда. С глазами сухими, с пустой грудью.
Время текло, да не лечило. Приходили стихи. Стихи во славу любви – это ведь тоже молитвы.
Теперь они остались один на один: Екатерина Афанасьевна и Василий Андреевич. О милосердии все сказано, о жестокости говорить не надобно. Екатерина Афанасьевна знает, сколь она жестока, но права. Дивный пастырь митрополит Московский Филарет принял сторону любви: разрешил брак, но на стороне Екатерины Афанасьевны тысячелетний закон предания. Машенька – племянница Васеньке. Пусть только по одной линии, отцовской, но родня самая близкая. Несчастный пытался загораживаться от правды щитом канцелярщины, но что они, человеческие ухищрения? Правда крови для Бога – правда.
Третьего августа Василий Андреевич был в Черни. Приехал на день рождения Александра Алексеевича Плещеева. Как вставал рано, так и гостем был ранним. Не обременяя хозяев, едва только пробудившихся, занятых последними приготовлениями праздника, отправился на речку Нугрь. На воду поглядеть.
С Александром Алексеевичем обнялся, вручил ему подарок – часы с фигурой русского витязя, циферблат был ему щитом, – и перекинулся словечком о положении русских армий.
– Ундино побили, но Кульнев сражался, как лев.
– Кульнев – первая ласточка наших грядущих побед. – Плещеев посмотрел в глаза другу. – Ты все-таки едешь.
– Хочу поспеть в Москву раньше Наполеона. Пойду погуляю.
В Москве о вторжения Наполеона узнали 24 июня, через двенадцать дней.
В Муратове еще дней через пять, когда 1-я Западная армия и царь уже стояли в Дрисском лагере, в капкане, для самих себя устроенном. Теперь сведения приходили куда быстрее, и не потому, что курьеры скакали прытче: расстояния сокращались.
На террасе, на столе лежали срезанные ради праздника розы. Анна Ивановна расцеловала Василия Андреевича. Одарила самым прекрасным цветком и прочитала:
