Батюшка графа – имя историческое для России. Вот только при всей честности, при доброй памяти – смущающее. Предмет позора Российской монархии.
В конце уже царствия Екатерины Великой всесильный Потёмкин привёз к матушке государыне своего адъютанта. Мамонов был красавец и удостоился чести читать государыне на сон грядущий. Наутро – сто тысяч на карманные расходы и высшая государственная должность. Фаворит. Оказалось, предпоследний.
– Что Вера? – спросил князь Вяземского.
– В Ярославле, с семейством Карамзина… Я к тебе по делу. Записывай в полк, в команду.
– Ты поручик?
– Поручик.
– Поручик в очках.
– Остерман-Толстой тоже в очках, но генерал!
– Что ж, иди на первый этаж. Там тебя запишут, и, пожалуйста, получи форму полка… А вам форму выдали? – обратился граф к Жуковскому.
Тот улыбнулся виновато:
– Я думал, обмундирование за личный счёт.
– О нет! У нас форма! Идите с Вяземским. И возвращайтесь.
Через полчаса оба стояли перед Мамоновым в синих чекменях, с голубыми обшлагами, в косматых киверах, обтянутых медвежьим мехом, с высокими султанами, в руках по баулу. В баулах полукафтаны, две смены нижнего белья, по две рубахи, запасные штаны, сменная пара сапог.
– Витязи! – оценил друзей граф. – Однако ж извольте переоблачиться. Отобедаем и в Большой театр, покуда война всё ещё далеко от Москвы. У меня – ложа.
Давали оперу «Старинные святки».
– Я был бы счастлив присутствовать на премьере оперы «Светлана», – сказал Мамонов. – У вас в поэме столько прелестного, Жуковский.
– С треском пыхнул огонёк,
Или это:
Картины! Картины русской жизни.
– Мамонов! А кто будет командовать полком?.. Не прошибись! – Вяземскому не нравились разговоры о стихах.
– Думаю, не прошибся! – ответил граф. – Князь Святополк-Четвертинский устраивает?
– А какой Четвертинский? Ежели брат Марии Нарышкиной, то – весьма.
– Именно Борис Антонович.
Жуковский не знал князя Святополка-Четвертинского, не знал Нарышкиной.
– Саша плюс Маша, – шепнул Вяземский непонимающей деревне.
– Саша плюс Маша? – переспросил Василий Андреевич, и – осенило: речь об Александре. – А-а!
– Именна-а! – засмеялся Петр Андреевич. – Вы посмотрите, сколько бриллиантов! Пора бы в землю закапывать, а тут – напоказ. Последний день Помпеи.
– Но сколько мундиров! – мягко возразил граф.
– Мундиров, как всегда.
– Не зловредничай! – улыбнулся Мамонов. – Сегодня поёт Сандунова. Голос редкостный. Одна беда – русская. Была бы француженка – тоже бы вся сверкала.
Началась опера. Оркестр звучал прекрасно. Голоса доставляли удовольствие. И вдруг на сцене пошло пугливое движение, будто актёры смешались.
Торжествующий хор умолк. Через сцену к рампе, в странной тишине поражённого, ничего не понимающего театра прошла Сандунова. Запела, без оркестра…
– Слава! Слава! – Голос у неё дрожал, прерывался. – Слава генералу Кульневу, положившему живот свой за Отечество…
Уронила руки, заплакала.
И зал тоже заплакал.
Перед Александром лежала очередная листовка походной типографии майора Кайсарова, подписанная Барклаем де Толли. Обращение к обывателям Пскова, Смоленска и Калуги. Опять про две храбрые армии, кои грудью противостоят врагу на древних рубежах. О зверствах и неистовствах французов, об осквернении Божьих храмов. И похвала смолянам. Пробудились-де от страха, «вооружась в домах своих, с мужеством, достойным имени русского, карают злодеев без всякой пощады». Заканчивалась листовка призывом:
– «Подражайте смолянам все любящие себя, Отечество и государя!»
Александр поморщился. Он посылал Барклаю рескрипт, требуя решительных действий. И главнокомандующий обещал остановить неприятеля, разгромить, перейти в наступление. Досадливо захлопнул папку с бодрой афишкой.
Оба командующих, Багратион и Барклай, устроили театральное действо перед солдатами. В орденах, в лентах, а Багратион, кроме сюртука, другой одежды не признаёт, – перед фронтом выказывали радость соединения армий, на виду у всех обменялись рукопожатием. Единодушные соратники! На совете Барклай отдал столь жданный всеми приказ о подготовке к генеральному сражению. Согласился наступать. Правда, помянул о данном ему наказе: «Покидая армию, Его Величество изволили предупредить: “Не забывайте, у меня нет другой армии. Пусть эта мысль никогда вас не покидает”.
Наступали обе армии на следующий день несколько часов. Потом трое суток стояли в бездействии и – занялись более привычным делом – отступили.
Тогда-то и взорвался Константин.
Его высочество был лёгок на помине: вошёл без доклада, спросил от двери:
– Когда же Ваше Величество изволит сменить главнокомандующего?
– На кого? – спросил Александр.
– У тебя много достойных многоопытных: Беннигсен, Багратион, Тормасов, коего ты увенчал Георгием II степени.
