Хаилу медлит, смотрит на свои руки. Этторе прослеживает направление его взгляда и отмечает тонкие пальцы с заостренными ногтями, гладкую кожу. Это руки образованного человека. Сколько лет прошло с тех пор, как они противостояли друг другу в войне, которая, по сути, считала врагами их обоих.
Через два дня к вам придет посыльный. Отправьте ей письмо через него, он будет знать, где ее найти. Вы должны будете прочесть письмо ему вслух, чтобы он запомнил. Это все, что я могу сделать.
Вам необязательно было приходить сюда, говорит Этторе. Сердце его колотится так громко, что он едва слышит собственный голос. Спасибо, доктор Хаилу. Он низко кланяется.
Хаилу снова смотрит на задник. Я не понимаю того, что происходит, говорит Хаилу. Тогда, давно, мы точно знали, кого ненавидеть.
Снова молчание. Этторе стоит в смещающейся полосе света и видит красноту вокруг распухших от недосыпания глаз Хаилу, но они все равно смотрят с легко узнаваемой яростью, подкрепленной глубокой грустью. Мы старики, думает Этторе, а тогда были молоды, я был молод, я был глуп. Боялся умереть. Но каких слов сегодня будет достаточно?
Хотите — я вам дам фотографии, которые я снимал в Сыменских горах? Там несколько человек из ваших. Возможно, вы узнаете кого-то из арбегночей. У меня они есть. Этторе идет к столу, быстро говоря на ходу, начинает вытаскивать коробки с фотографиями. Пожалуйста, позвольте, я вам дам что-нибудь. Они все здесь — мои фотографии тех дней. Ему отчаянно хочется задержать здесь Хаилу, найти какой-нибудь предлог, но Хаилу уже вышел, не закрыв дверь, а потому солнечный свет проникает внутрь, этот нахальный незваный гость, проникший в его сумрачную студию, которая когда-то казалась ему убежищем.
Оставшись опять один, Этторе оглядывает свою студию, заставляет себя сосредоточиться на неразобранной груде фотографий перед ним. Он прежде был аккуратней. Фотографии были разобраны по датам, вырезки из газет хранились в строго хронологическом порядке. Содержимое коробки, которую он передал Хирут сто лет назад, было тщательно организовано и подписано. Оставив армию, он стал меньше заботиться о последовательности вещей. Он понял, что невозможно соединить то, что уже случилось, с тем, что случится. Вот что он знает теперь: Нет прошлого, нет никакого «то, что случилось», есть только мгновение, которое переходит в следующее мгновение, тащит за собой все, постоянно обновляется. Все происходит одновременно.
Иногда она снится ему, он воображает, что она входит в его комнату, словно к себе, словно все эти годы ждала, что Этторе поймает этот ускользающий уголок света и увидит, что она была всего лишь девочкой, всего лишь испуганной девочкой, которая училась быть солдатом. Иногда, когда ему требуется женская компания и он находит кого-нибудь и приводит к себе, он вдруг просыпается среди ночи, уверенный, что видел ее, что она сама нашла его. Потом его спутница на одну ночь шевелится, и лунный свет спотыкается, и Этторе смотрит в пустую темень, молча повторяя слова отца: Границы тел — наименьшее из всех вещей. Он хочет добавить: прости меня, я был плохим сыном, я совершил немало гадостей. Ему хочется кричать, что он не мог не исполнять приказов, что ему было страшно, что все они были бессильны перед войной. Но Этторе может только лежать и теснее прижимать к себе тело незнакомой женщины, и пытаться уснуть под привычную боль старого раскаяния.
Протестующие собрались на площадях и в школах по всему городу, они требуют его отставки, но Хайле Селассие сидит в своем кабинете, заводит граммофон и ждет последнего акта, в котором Аида и Радамес в подземелье споют свою последнюю песню. Почти половина его восьмидесятилетней земной жизни прошла вместе с Аидой и ее отцом Амонасро, с Радамесом и египтянами, и сегодня ему требуется их ободрительное присутствие, чтобы вспомнить те прекрасные дни сорок первого года, когда он триумфально вернулся из ссылки[107]. Хайле Селассие ставит иглу на пластинку и откидывается на спинку дивана, ждет, когда мелодия заполнит комнаты и погребет под собой хаос. Он смотрит в угол комнаты, в золотую дымку послеполуденного света, проникающего сюда сквозь занавеси, он смотрит так долго, что ему начинает казаться, будто занавеси двигаются. Потом из тени выходит Амонасро и протягивает ему руку.
Хайле Селассие, Тэфэри Мэконнын, говорит ему Амонасро. Ты так и собираешься сидеть здесь?
Хайле Селассие моргает, трет глаза — и Амонасро пропадает. Хайле Селассие сидит совершенно неподвижно, недоумевает. Потом смотрит снова — Амонасро вернулся.
Тэфэри, говорит отец Аиды. Да? Император похлопывает себя по груди, чтобы смирить рвущееся из нее сердце. Он знает, Амонасро здесь нет, но не может убедить себя в том, что глаза и уши обманывают его.
Мы должны поспешить, говорит Амонасро. Мы отцы и цари.
На Амонасро простая
