Царский изгнанник полностью

– Ну не дурак ли? – сказал Спиридон Панкратьевич своей жене, когда они отъехали шагов на пятьдесят от княжеского двора. – Имел в руках такое письмо и сжег его, и улик против меня теперь никаких нет!.. Уж я не говорю старому князю, а покажи он это письмо хоть Сысоеву, то пропали бы мы навсегда, а он сжег его. Право, дурак!.. Да еще Петю к ирцагине немецкой везет… ведь ирцагиня – это, почитай, та же королева, только мудрено выговорить. А ты, Петька, у меня забудь, как в гостях вздор говорить да допьяна напиваться; ты думаешь, я не видал, как ты к малиновке-то присуседился. Уж только так, на радости спускаю тебе, а вперед держи ухо востро!

Прибежав наверх, князь Михаил и княгиня Марфа нашли свою дочь в безнадежном положении: багровые, темно-синие пятна выступили на ее лице, шее и груди; все тело ее, кроме рук и ног, горело. Руки и ноги были ледяные; дыхание мало-помалу прекращалось; раскрытые глаза налились кровью; густая, красноватая пена показалась изо рта. Признаков жизни не оставалось никаких, кроме судорожных, все реже и реже повторявшихся подергиваний челюсти.

Легко представить себе, но трудно выразить отчаяние отца и матери. Отец, до крови прикусив нижнюю губу, нагнул высокий стан свой над колыбелью дочери; слезы крупным и частым градом лились на умирающую девочку, которая часа три тому назад так весело играла и прыгала у него на коленях. Марфа без слез смотрела на свою Еленку, изредка вытирая пену у ее ротика и повторяя мужу, чтоб он не плакал на больную, а то может еще больше простудить ее.

Судьбы Божии неисповедимы. К утру по всей Пинеге разнесся слух о смерти маленькой княжны. Все, и старые и молодые, жалели княгинюшку, которая в пятимесячное пребывание свое в Пинеге сумела снискать любовь всех жителей.

– Слышала ль, Агафья Петровна, – говорила Фадькина мать старой дьячихе, куме своей, – слышала ль, какое горе на княжеском-то дворе?

– Как не слыхать, кумушка! – отвечала Агафья. – Чуть свет прибежал к нам твой Фадька, разбудил Захарку и Ваньку, и ну втроем реветь: уж больно им княгинюшку-то жаль; и то жаль, что она, слышь, скоро едет; и жаль, что дочку-то схоронить привелось. Да, видно, уж Божья воля такая!..

– Оно так. Божья воля. Да за что Бог-ат наказывает ее? Уж больно она проста: у меня о Николе из семи детей пятеро в краснухе лежали, – всех вылечила: всякий день коль сама не придет, так няньку аль дворетчиху пришлет с лекарством аль с питьем каким; всех детей в баню запереть велела и чтоб никого туда зря не пущать и чтоб ветерок со двора не подул на них, наказывала.

– А мой Ванька-то о Святках совсем было помирал, – говорила Агафья Петровна, – худоба така одолела его, и невдомек отчего, словно испорченный!.. Так она его к себе во двор взяла, три недели какой-то травой поила, и с тех пор он как встрепанный.

– Чай, не от травы, а должно быть, слово знает, – сказала третья женщина, только что подошедшая к толкующим.

– Вы о ком? О княгинюшке, что ли? – спросила четвертая. – Да, слово знает, а небось своей Аленушки от глазу не сохранила: говорят, в полчаса ее как не бывало… Гвоздичкой бы обкурить ее вечор, ничего бы и не было.

– Гвоздичкой от Божией власти не откуришься, – философически заметила Агафья Петровна…

– Где откуриться! – примолвило несколько голосов из все более и более увеличивающейся группы.

– Вот мой Ванька, – продолжала Агафья, – чай, помните какой, о Святках, был, – а небось не судьба, так и без гвоздички не помер. Уж кому на роду написано в живых остаться, тому Бог и помощь, каку нужно, пошлет. Тот же Ванька у меня, еще грудным был, совсем было помер: младенческая приключилась; уж и гробишко мой дьячок сколотил… Ан не судьба: очнулся, слава богу…

Долго толковали в толпе и о Божией воле, и о княгинюшке, и о гвоздичке. Мнения, как и на всех сборищах, – от вселенских соборов до деревенских сходок – разделились: иные продолжали утверждать, что на все – власть Господня; другие возражали пословицей: береженого Бог бережет; но все, даже не нуждавшиеся в милостях молодой княгини, единогласно жалели общую милосливицу; всякий помещал свое словечко о простоте ее: тому она подарила корову или лошадь; другому помогла поправить избу; за третьего внесла подушные. Дети, более других пользовавшиеся ее простотой, плакали навзрыд, услыхав, что их княгинюшка навсегда уедет из Пинеги.

Кто-то подал мнение, что не худо было бы бабам пойти повопить на княжеский двор, а то княгинюшка, пожалуй, подумает, что они не жалеют ее. Мнение это было принято почти единогласно с тем, однако, возражением, что зачем же идти одним бабам, что можно идти и мужикам, из коих многие умеют голосить не хуже любой бабы. Агафья Петровна, смышленее и бывалее других, заметила, что молодой княгине теперь не до того, будут ли или не будут голосить по ее дочери, но что помолиться за усопшую действительно не худо, потому что она хоша и младенец, но всяк человек рождается во грехе.