Из комнаты, где был накрыт стол для встречи Ольги Николаевны, долго не выветривался запах нежных лесных фиалок, дразнил дух, Распутин жадно затягивался им, ерошил волосы на голове, ощупывал пальцами шишку, ругался и пил вино.
В тот вечер он выпил столько вина, сколько не пил даже в Москве, во время злосчастных «гастролей».
Перед ним в воздухе плавали цветные облака, резвились голотелые детишки с луками в руках, по потолку ползали яркие сверкучие светляки, а в углу угрюмо сопел некто бородатый, бровастый, кривоногий, с большим животом и добродушной усмешкой. Распутин, щурясь, вглядывался в этого деда, силясь понять, кто это, не понимал и спрашивал с раздражением в голосе:
— Ты кто?
Ответа не получал, раздражение пропадало само по себе, и он вновь тянулся к бутылке мадеры.
В двенадцатом часу ночи к нему в комнату вошла Дуняшка, тихая, сдобная, покорная, протянула письмо:
— Это вам. Час назад в дворницкую принесли.
Распутин вскинулся, подслеповато глянул на кухарку — хоть и обладал он орлиным зрением, а вино ударило по глазам, заволокло пространство мутной плёнкой, спросил, тяжело ворочая языком:
— А почему в дворницкую?
— Вам в дверь звонили, но вы не открыли.
— Звонили в дверь? Нет, не слышал. — Распутин засопел, соображая, слышал он звонок или нет, повторил: — Нет, не слышал. А кто принёс письмо?
— Не знаю. Явился солидно одетый господин, в шубе с бобровым воротником, с тростью, на моторе, отдал это послание, сел на автомобиль и уехал.
Повертев конверт в руках, Распутин глянул на него на свет, словно бы мог что-то увидеть, но нет, ничего, естественно, не увидел, поскольку конверт был склеен из плотной дорогой бумаги, хмыкнул зажато, затем задумчиво, без прежней пьяной глухоты, произнёс:
— Господин в шубе с воротником, говоришь? На моторе? А разве шубы без воротников бывают? А? Кто же это был? Бесовщина какая-то...
От конверта исходили некие опасные токи, холод, Распутин улавливал их очень отчётливо: обладая тонким чутьём, он собственному нюху доверял больше, чем мозгу, — резко повернул голову в сторону, словно ему что-то давило на кадык, расстегнул воротник рубахи на две пуговицы и, помедлив ещё немного, взрезал своим прочным ногтем конверт. Проворчал, глядя на Дуняшку:
— Берёшь тут всякое... Мало ли кто мог принести мне письмо! Кругом — враги!
— Да не я взяла, не я! Взяли в дворницкой. Эти твои... соглядатаи!
— Всё равно не надо было брать!
— Нельзя было не взять. Да потом, как не взять, когда господин был такой представительный... Очень представительный был господин! А вдруг из царской канцелярии?
— Представительный, — продолжал бурчать Распутин, — из царской канцелярии. А потом в наших домах бомбы взрываются.
Бросил конверт на пол, развернул лист бумаги, лощёный, с разводами, и, сильно щурясь, начал читать письмо по слогам:
— «Ты жи...ив ищо?..»
Прочитал один раз, второй, устало шевеля губами, шумно вздохнул.
— Чего, дядя Гриш? — встревожилась Дуняшка.
— Вот сволота! — «Старец» словно бы не слышал племянницу.
— Кто сволота? А?
— Да Илиодорка! Это от него письмо. Угрожает мне, паскуда!
Он протянул письмо Дуняшке. Та повертела его в руках, вернула Распутину — читать она не умела. Письмо было коротким: «Ты жив ещё, святой чёрт? Берегись! Жить тебе осталось недолго. Всегда помни иеромонаха-изгнанника Илиодора». Распутин подержал письмо в руках, будто раздавленную лягушку, выражение лица у него сделалось гадливым, потом бросил на пол рядом с конвертом и наступил на него ногой.
— Жалко ведь! — Глупая Дуняшка всплеснула руками. — Бумага небось больших денег стоит, пахнет очень хорошо!
— Дура! — выругался Распутин. — Ты меня лучше жалей, а не эту дрянную цидульку. — Он растёр ногой письмо, — Вот что я скоро с Илиодоркой сделаю, вот, вот, вот! Как только Алексей Николаевич Хвостов министром станет, так это и произойдёт. Вот, вот!
— Вы только не расстраивайтесь, Григорий Ефимович. — Голос у Дуняшки сделался жалобным, глаза округлились, стали большими, испуганными, в них заблестели слёзы. — Лях с ним, с этим самым, — она скосила взгляд на письмо, — с Илиодоркой этим...
— Мне нечего расстраиваться! — Распутин решительно рубанул рукой воздух, повернул голову к окну, глянул в него загнанно, с испугом, шумно втянул ноздрями в себя воздух. — Это пусть Илиодорка расстраивается, а не я!
Он хотел было тут же позвонить в Царское Село, но время было уже позднее, в такую пору звонить туда неприлично, и «старец» вяло помахал рукой в воздухе, разгоняя в себе досаду, прошёл в спальню и как был в одежде, в брюках и в сапогах, так в них и повалился на кровать.
Когда Распутин уснул, Дуняшка раздела его и накрыла одеялом, постояла несколько минут, глядя на «старца» нежно, будто на некоего возлюбленного царевича, потом вышла, беззвучно затворив за собою дверь.