Девка Надейка вздумала спрашивать, не найдётся ли в крепости листка сусального золота. Обременила бы Ворона, да в нетчинах Ворон.
– Какого листка? – удивился Лыкаш.
– Значит, нету, – огорчилась Надейка.
Лыкаш, как подобало, отправился к Инберну. Державец схватился за голову:
– Тебе, Звигур, в мой след завтра вступать, а ты спрашиваешь, что в крепости есть?..
Ему Лыкаш был виновен, что Чёрная Пятерь о подобном не слыхивала со времён Аркуна Ляпунка, славного богописца.
Разговаривали в малой трапезной. Бежавший мимо Шагала поймал имя Надейки, донёс Лихарю. Стень сперва отмахнулся: экая важность. Позже вспомнил одну книжку в сокровищнице. Невзрачную, в ладонь, с невесомыми золотыми страничками. Он было пытался списать в книжицу излюбленные молитвы, но тонкие плевы рвались. «Это сусальное золото, – объяснил учитель. – От слова „сусала”, скулы, лицо, потому что вид придаёт. А ты думал, у моего кресла ручки впрямь золотые?»
Сам Ветер сокровищницу посетил лишь однажды. Тотчас помрачнел, вышел, забыл путь, открытый учеником. Всё из-за Ивеня. Годы минули, но для Ветра – вчера.
Старая книжица так и лежала на дне короба. Стень отдал её Шагале. Велел снести девке в Дозорную башню.
Это было седмицу назад.
С тех пор докучливые воронята знай бегали взадвперёд. Канючили у Лыкаша то гладкой замши, то чистой и́звини, то козьего масла. Третьего дня всё стихло.
– Затворилась тётя Надейка, – глядя в сторону, отрёкся пойманный Ирша. – Еды не приемлет и нас к себе не пускает.
Лихарь встревожился. О ядах всё знала лишь госпожа Айге, даже учитель был ей не ровня, какое там стень. Но и ему было известно: золотом травят. И травятся.
А если подлая девка бесповоротно загубила картину, вздумала избежать кары?
Он выждал ещё, говоря себе: если всё так, за день-другой картина хуже не станет. А девка – мертвей. Потом всё же пошёл с Шагалой наверх.
Дверь покойчика на третьем жилье стояла закрытая. От властного нажима ладони даже не скрипнула.
– Выбью, батюшка стень? – обрадовался Шагала.
Лихарь скрутил в груди бешенство. Раньше здесь не было никакого запора. Ворон приделал по девкиной просьбе. Шагала разнёс бы задвижку с одного пинка, но Лихарь приказал:
– Постучи.
Кулак молодого гнездаря замолотил в доски.
– Отворяй, чернавка! Оглохла там? Отворяй!
Лихарь ждал в ответ тишины либо Надейкиного испуга. Ошибся. Тонкий девичий голос плеснул злой кухонной бранью. В дверь что-то с треском влетело с той стороны. Брякнуло об пол.
– Костылями кидается, – взял обиду Шагала. – Выбью, батюшка?
Лихарь мотнул головой. Повернулся, молча двинулся прочь.
– Ты дурак, – уже внизу сказал он Шагале. – Лается, значит, делом трепетным занята, ошибиться не хочет. За что наказывать?
– За презрение…
– Вот исполнит урок, всё разом спрошу. А до тех пор сам не трону и тебе не велю.
Во дворе моросило. Знать, вне зеленца сыпал с тихого неба мелкий снежок. Из дверей Царской башни выскочил, озираясь, Хотён. Заметил Лихаря, с облегчением подбежал.
– Поспешай, батюшка стень. Учитель зовёт!
Ветер задумчиво расхаживал из угла в угол. Пощипывал бороду. Лихарь коснулся пальцами ковра на полу. Близко увидел дорожку, вытоптанную в пушистой некогда шёрстке. «Зачем ты так скромен, учитель, давно бы уже новый ковёр тебе под ноги метнуть… Золотом тканный, семьюдесятью шелками…»
– Звал, отец?
«Только бы не спросил, скоро ли картину отдам. Утопить дуру безрукую…»
Ветер вздохнул:
– Прочти вот, что пишут.
Вощёная столешница когда-то была красивой и чистой. В первые годы Лихарь неутомимо затирал на ней кляксы. Ныне воск берегли для важных печатей. Порезы и пятна давно уподобили стол рабочему верстаку, но Ветер и его сменить не давал. Лихарь взял грамотку, лежавшую сверху. Пробежал начальные строки.
– Люторад к тебе просится…
В письмах Люторада мольба о служении звучала годами. Может, учитель решил внять наконец?
Ветер кивнул:
– Ты дальше читай.
Руки начали противно дрожать.
Голос Ветра пробился сквозь пелену:
– Об этом что скажешь, сын?
Ковёр под ногами Лихаря обратился жёрдочкой над ловчим оврагом.
