Под утро вышли на гряду в нескольких верстах от затона. Добрались без бед и помехи, только на одном спуске Хотён, бежавший за Вороном, поскользнулся, махнул кайком, попал вожаку в левую пяту. Дикомыт прыжком упорхнул на сажень вперёд, фыркнул:
– Погонять вздумал?
Мораничи засмеялись, Пороша весело, Хотён со смущением.
Наверху гряды Ворон велел устроить залогу. Врыться в снег, поесть, немного поспать. Девка вскинулась, будто не бежала в оба конца:
– Как – спать? Пока там… не ждут…
– Тебя не спросили, – буркнул Пороша.
Хотён ничего не сказал, сел под выворотнем, раскупорил заплечный кузовок. Вынул колбаску мороженой икры, шарики зернистой мурцовки.
– Отдохнём, на развед сходим, а там за дело, – буднично пояснил Ворон. – Тебя, дочь отецкая, как хвалить-величать?
– Так Избавой…
Снегопад умерил лютую стужу, донимавшую у притона. Стало можно избавиться от повязок, даже сдвинуть тёплые хари. Молодые мораничи перестали быть близнецами, различимыми только по голосам.
– Избавиться кто-то чаял? – сдержанно засмеялся Хотён.
Она не смутилась:
– Так батюшка Непогодье. Доныне чает…
– Кто?
Блудное племя, оставившее мораничам лесной притон, по сию пору держало обычай сходных имён. Уж и колено родства не каждый мог счесть, а старшие отпрыски всё звались Недобоями, Неустроями, Непогодьями. Свои разбирали, а чужим людям не угождать стать.
– Так родитель избра́нушки моего, – пояснила Избава. – Со двора гонит. Сына бьёт.
Пороша напустил разочарованный вид:
– Вона что. – Оттянул просторный кожух. – А я губу раскатал, думал вместе погреться. – Насёк половину икорной колбаски. – На́ вот. Пожуй.
Ворон хлопнул рукавицей подле себя:
– Сядь. Сказывай.
– Когда они ворота разбили, я в хворост…
– Погоди. Сама чья будешь?
– Родства не упомню, – пожала плечиками Избава. – С Беды сирота. Захребетницей живу… всякой службой хлеб отрабатываю.
– Женихову отику почто немила?
– Так хозяин ве́но заламывает. Либо, говорит, пусть Неугас к нему в кабалу. Какой родитель сына отдаст?
Они, конечно, вспомнили Лутошку с его вилами.
– Разно бывает… А бьёт за что?
Избава чуть успокоилась. «Не Ворон. Для страху заёмным именем нарекли…»
– Прости, господин. Мы-то всем затоном Царице веруем. А у Непогодья в первые годы, когда кровью жертвовали, жену сильно забрали. Сказывают, лицом была хороша… Он с сыном и ушёл за тридевятую чащу. Мораничей гнушается, ну и меня с порога поленом. А Неугас от гнева батюшкина заслоняет…
Тайные воины переглянулись. Мальчишками они слышали о разноладах после Беды. О кострах на требище Великого Погреба. Взрослые поминали глухо, неохотно, да и дело сталось давно, когда сами жрецы ещё постигали угодное поклонение. Уж куда новым ложкам правых с виноватыми разбирать! Других хлопот полон рот был. И ныне хватало.
– Миром не сговорятся, – решил Хотён.
– Что тебе в таком женихе? – спросил Пороша. – К нам прибегай.
Избава отвела взгляд:
– Так иного не надобно…
Медленный рассвет её вовсе не красил. Чёрная, угловатая, крупные костистые руки.
Ворон сделал свой вывод из её слов:
– Умеешь толк донести. Сказывай теперь про злодеев. Значит, в куче хворостяной отсиделась, всех глаз избежала?
– Один пришлый видел… человек добрый… не выдал.
– Который, чтобы мне знать?
Избава задумалась.
– Собой невелик, телом толст… штаны полосаты. Меня узрел, напугался, кудри вместе с шапкой с головы снял.
– Ого, кто вернулся! – щёлкнул языком Хотён. – Как его к телепеничам занесло?
Ворон продолжал расспрос:
– Ты дева мудрая. Кому ещё поцелуя Владычицы велишь миновать?
– Того не знаю, – отреклась Избава. – Одного видела, а зря судить не хочу.
Он ненадолго задумался.
– Ныне ты вдвое против нашего пробежала. Лишку выдюжишь?
– Выдюжу, господин! Обратно за подмогой мчать?..
Ворон говорил о разбойниках, словно всех уже выложил в рядок, как связанных уток, осталось отобрать на убой. По девкиному разумению, тут целиком пригодилась бы ватага из лесного притона. С учителем во главе.
Мораничи недоумённо переглянулись.
– Куда?..
– Так за подмогой… Вас трое всего. Едва развед сотворить…
Они стали смеяться.
– Троих ещё чести много, – сказал Хотён. – В одиночку на худшее посылали.
Небо светлело, вдалеке замаячил пуховый клуб зеленца, маленький в просторном ковше. Ворон медленно проговорил:
– Вот что, девка. Коли впрямь силы есть, беги-ка к своему жениху. Насовсем беги, обратно не вороча́йся.
Дикомыт был редкий красавец. Точёные скулы, глаза впрозелень голубые, как два бесценных верила. Но в этих глазах искрами, проблесками жила кромешная жуть. Ворон! Клок тумана, хищная тень, крылья в чёрном пере. Девки подобное знают сразу. Даже не особенно мудрые.
Избава только нашлась выдавить:
– А… хозяин-батюшка спросит…
– Доживёт, Чёрной Пятери обяжется за выручку. – «Или прибьют, так родня долг поднимет». – Наш труд ему веном станется за тебя.
Галуха держался за угол сруба. Задрав голову, широко раскрыв рот, глядел вверх.
