– Да в том, что заявляете, будто никогда не встречали такого лицемерия в чистом виде, лицемерия натурального, как мое. Разве вы сами не столкнулись с ним однажды… разве вы не стали его жертвой, разве оно не поразило вас – в самом прямом смысле слова?
Бекетов вприщур посмотрел в глаза Гембори. Тот не отвел взгляда. Никита Афанасьевич видел, как странным образом меняется цвет глаз англичанина. Темно карие, они вдруг начали высветляться – видимо, от напряжения, потому что Бекетов не опускал взгляда довольно долго, и вот уже приняли какой то весьма неприятный грязно желтый оттенок…
Если бы кто то попросил Бекетова назвать подходящую окраску для слова «ложь», он выбрал бы именно этот цвет.
– Что вы имеете в виду? – спросил Никита Афанасьевич не без удивления.
– Ну, не делайте вид, будто вы меня не понимаете, – благодушно пожал плечами Гембори. – Я имею в виду то неприятное дельце с некими белилами… белилами для лица.
Ничто не дрогнуло в чертах Бекетова. Глаза его остались равнодушны.
– Белилами для лица? – повторил он с холодком. – Ну это, я полагаю, будет дамам интересно более, чем мужчинам.
– Ну не скажите, всякое бывает, – покачал головой Гембори. – Да вот послушайте, я расскажу вам одну историю, которая несколько лет назад приключилась.
– Вы, сударь, лучше бы к делу своему переходили, – перебил Бекетов, – к делу, ради которого нас с племянницей моей заманили в Санкт Петербург и все эту комедь с помолвкой и необузданной страстью ломаете.
– А эта история имеет самое непосредственное отношение к делу, – успокоил Гембори Бекетова, оставив совершенно без внимания его нелицеприятный выпад. – История же такова. Некая дама – самого знатного происхождения и самого высокого положения, какое только можно представить, – весьма увлекалась театральными представлениями. В ту пору, о которой идет речь, пять или семь лет тому назад, необыкновенной популярностью пользовалась труппа кадетского корпуса. Восхитив Петербург трагедией Сумарокова «Хорев», о судьбе одного из легендарных основателей Киева, кадеты вскоре поставили еще одну трагедию: «Синеус и Трувор», также из русской истории, которую обожала вышеупомянутая дама. Тем паче ей нравилась трагедия потому, что рассказывала о несчастной любви. Сердце у той дамы было чувствительное, потому что слишком часто в молодые годы, по чужой недоброй воле, приходилось ей терять возлюбленных, и сердечные мучения других людей всегда воспринимались ею как свои.
Явившись на премьеру раньше времени, дама сия затеяла помогать актерам одеваться. Обладала, повторюсь, она столь высоким званием, что ни одна дверь не могла быть перед ней закрыта. Больше всего внимания она уделила кадету, которому предстояло играть роль несчастного влюбленного Трувора. Он был невероятно хорош собой, а дама сия прославилась как высокая ценительница мужской красоты. Она не отходила от кадета, так и сяк, там и сям оглаживала складки его костюма, исподтишка поглядывая на прекрасное, необычайно свежее юношеское лицо. Воодушевленный актер приступил к роли весьма пламенно, однако, видимо от волнения, вдруг ослабел – и заснул прямо на сцене! А может, чувств лишился, кто его знает!
Перепуганные постановщики затеяли опускать занавес, чтобы скрыть его от взоров публики. Они уже видели себя простившимися с чинами, званиями, а может, даже и с головами, однако наша дама сделала знак вновь поднять занавес.
«Не будите его», – шепнула она, и понятливый дирижер приказал оркестру играть едва слышно.
Дама взошла на сцену. Глаза ее были влажны и блестели. С томным, нежным выражением любовалась она спящим Трувором, словно Венера (между прочим, эту даму частенько называли рыжей Венерой за цвет волос и красоту!) – Адонисом… Впрочем, – тут же оговорился Гембори, выказывая свою начитанность, – вернее будет сравнить их с Селеною и Эндимионом, однако не станем буквоедствовать, верно?
Бекетов безотчетно кивнул.
– На другой день стало известно, что Трувору – будем уж так его и называть, – предложил Гембори, – присвоено звание сержанта. Почему то сие никого особенно не удивило. Один из приближенных дамы, пронырливый, как бес… обозначим его литерой Б., – уточнил сэр Уильям, – решил снискать расположение восходящей звезды и принял на себя хлопоты по его гардеробу. Спустя несколько дней Трувор был взят из кадетского корпуса и, уже в чине майора, поступил в адъютанты к… к некоему ну очень, очень высокопоставленному лицу, кое пользовалось особым доверием нашей дамы и даже считалось ее тайным супругом. Впрочем, это не имеет отношение к нашей истории, важно лишь, что сей вельможа принял на себя покровительство над Трувором и с обычной снисходительностью отнесся к причуде своей подруги заиметь новую игрушку – на двадцать лет младше себя самой. Любовь, ну что ты с ней поделаешь! Тем более – любовь с первого взгляда…
– Послушайте… – вдруг подал голос молчавший доселе Бекетов, и голос этот был хриплым от едва подавляемой ярости.
Не в силах более сдержаться, он даже привстал и, чудилось, готов был наброситься на англичанина.
