— Я раньше тоже быстро съезжал! — икнул телефонист. — Зато теперь три стакана хлопну и еще дышу.
— Закусывать надо, а не занюхивать, — елейно улыбаясь, промямлил доктор.
— Я всегда заку… закусываю… — отозвался телефонист.
— Ну че, на выход? — глядя на часы, проговорил офицер. Машина уже стояла у ворот.
Телефонист прихватил со стола редис, лук и сало. Рыжий водитель, тот, что хвастался любовными подвигами, дремал за столом.
— Эй, жених, подъем! — толкнул товарища врач.
— Иди на х…! — не открывая глаз, выругался рыжий водитель.
— Шагай, транспорт подъехал!
Товарищи подхватили его под руки и потащили на улицу.
— Может, на реку проскочим, окунемся? Заодно это хилое тело освежим! — толкая рыжего, предложил доктор.
— Не-е-е, вода холодная! — отказался телефонист.
Рыжий очнулся:
— Не хочу купаться!
Букин проследил, как смена загрузилась в автобус.
Каждый день перед отъездом в Москву в гараже налегали на водку. Всегда так было заведено, только раньше, при Сталине, пили с оглядкой, схоронившись, заперев дверь на ключ, тихонько, как мыши. Теперь контроль ослабился, стали глушить не стесняясь, чуть ли не на рабочем месте. Кто у кого начальство — не ясно. Старшим в смене работал бывший прикрепленный Молотова, перед Новым годом уволенный в запас, но по каким-то загадочным обстоятельствам возвращенный в органы государственной безопасности и откомандированный на хрущевскую дачу. Он-то и распустил дисциплину, при нем ребята стали пить как лошади. «Видать задание имеет — про Хрущева информацию собирать, — решил Букин. — Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, так гад, рассуждает!»
Пьянство в России-матушке во все времена было повальное. Все лечилось водкой: и болезни, и невезение, ну, а радость — само собой с чаркой встречали! Ни один праздник не обходился без тоста, без дружеских посиделок, объятий, танцев с поцелуями, а иногда и мордобоя. Эта особая горячность русской души была столетиями проверена. Гостей с рюмкой встречали, с рюмкой провожали, и люди спивались. Старший брат Букина на заводе вкалывал. Там тоже пили, да еще как, похлещи, чем здесь, в охране. В обеденный перерыв в закутке соберутся, стакан водки одним махом, без закуски, жахнут, и второй вдогонку, чтобы как следует забрало. Засосал стакан, рукавом промасленной робы занюхал, и снова пошел гайки крутить, только гул в голове стоит, как будто рядом бульдозер работает. На заводе нет времени рассусоливать, не до тонкостей. На заводе, как на войне, бутылку распечатали, разлили и — хлоп! Что только начальники не делали, чтобы к работягам в рот водка не попала. И усиленную охрану ставили, и вторым забором с колючей проволокой производство обнесли, а между заборами волкодавов пустили, и обыскивали при входе, но ничто от пьянства не спасало. Ребята костей из столовки нанесут и собак злющих приманивают. Через неделю те хвостами виляют, ластятся, лизаться лезут. Семидесятилетний токарь, ударник труда, через забор за водкой сигает, а псы его с восхищением обнюхивают, и мордами в комбинезон тыкаются, мол, погладь! За молодыми на предприятии глаз да глаз, куда идешь, зачем? Молодежь, известно, по жизни самая бесшабашная, а на семидесятилетнего Петровича, председателя цехового профсоюзного комитета, кто подумает? Невозможно предположить, что он, седой, как лунь, дедушка пятерых внуков, на посылках за водкой бегает! И Толян, крановщик в будке автокрана ящик пития припрячет и на завод через КПП припрет. Разные способы доставки водяры придумывали. На заводе братишкином работяги так нажирались, что «мама» сказать не могли, только рычат и мычат, но ходят, работают. Брат Андрея Ивановича в таком состоянии даже наливать не мог. Соседи удивлялись: «Как ты пьешь, Вован? Ты откусываешь водку, грызешь ее что ли?» «Гры-зу!» — мычал фрезеровщик. Каждый день, аккурат, полторы бутылки в перерыве из горла заглатывал, но план давал. Вот они, люди старой закалки, — дело делают, а водочку пьют! Хороший парень Вован был, только помер рано. Сердце в трамвае остановилось, а все она, водка проклятая!
Вслед за автобусом Букин дошел до проходной, вышел за территорию и не спеша, зашагал вдоль забора в сторону деревни. Сквозь молодую поросль черемухи проглядывали низкие деревенские домишки. Черемуха только-только зацвела, а пахла как изумительно — терпко, сочно! Андрей Иванович с удовольствием втянул чарующий аромат.
Автобус притормозил у магазина. На дороге стояла девушка. Слегка протрезвевший рыжий водитель выпрыгнул на дорогу и, пошатываясь, стал предлагать подвезти. Девушка качала головой, садиться к подвыпившей компании не торопилась.
— Хватит базарить, поехали! — отругал кавалера визгливый докторский голос.
Рыжего затянули обратно и машина, ухая мотором, тронулась. Через пару минут Андрей Иванович поравнялся с незнакомкой.
— Здравствуй! — поздоровался он. — Не обидели тебя?
Продавщица усмехнулась:
— Клеятся. Твои дружки?
— Наподобие того. Меня Андреем зовут.
— Анюта.
— Я знаю, что Аня. Сегодня про тебя рассказывали, — кивнул на пылящую вдалеке машину Букин.
— И что?
— Расхваливали. Сказали, что ты самая красивая.
