Действительно, так при Сталине было. И это только частный пример, а сколько подобного неравенства творилось? Хрущев обещал разобраться, положение исправить. Выступая в узком кругу перед партхозактивом республики, Никита Сергеевич подробно остановился на произволе, который творился при Сталине, декларировал безупречную социалистическую законность, говорил о единстве коммунистов, объяснял, что коммунист — это солдат в битве за каждого человека, каждого гражданина, уверял, что Советский Союз друг. Доводы Первый Секретарь приводил убедительные: после ареста Берии советских советников полностью убрали из Польши, это — раз. Сотрудники МГБ-КГБ были целиком сокращены в советском посольстве, оставили лишь несколько человек при Польской госбезопасности и то для взаимной координации — это два. Вспомнив трагические события в Познани, подчеркнул, что там не было ни одного советского солдата, хотя советских танков и солдат в Польше достаточно, это — три. Пожалуй, последний довод стал самым убедительным. Никита Сергеевич согласился отозвать в Москву маршала Рокоссовского, еще пообещал, что очень скоро трудящиеся будут безвозмездно получать от государства квартиры, а крестьяне — земельные наделы, как это делается в СССР, в городах откроют новые учебные заведения, школы, детские сады, больницы.
— Социализм должен быть привлекательным, мы должны иметь все самое лучшее, и так будет, но надо к этому совместно идти. Вот вы читали мой доклад, а доклад — это только начало пути. Мы открыты, так чего ж кусаетесь? Я не Сталин!
Хрущеву верили. Ораторствуя без бумажки, яростно жестикулируя, он мог убеждать, но и спорить с ним не боялись, задавали всякие, порой каверзные вопросы. Когда Первый Секретарь выступал перед студентами польского университета, в одной записке, пришедшей из зала, прочитали дословно следующее: «А где же были вы, товарищ Хрущев, где был Молотов, Микоян, Ворошилов, когда творились беззакония? Разве вы не видели, не понимали, что происходит при Сталине?» Хрущев попросил переводчика громко зачитать записку. Потом уставился в зал и спросил:
— Кто написал эту записку, встаньте!
Никто не встал. В аудитории зависла гробовая тишина.
— Вот так и мы молчали, боялись рот раскрыть, — проговорил Никита Сергеевич.
Его выступление закончилось бурной овацией.
С крыш срывался мелкий, очень редкий снег, ветер пронизывал. Неподвижное мглистое небо, на котором, казалось, нет ничего — ни звезд, ни облаков, пугало обреченной серой промозглостью. Даже свет фонарей из-за его низкого тяжелого однообразия делался вязким, тягучим, никак не радостным, и, если выглянуть из окна, в однородной хмари терялись невыразительные отблески уличных ламп, витрин, окон.
В хрущевском кабинете горели все три люстры, пространство здесь было ярким, слепящим. Напротив Первого Секретаря сидел Серов. Никита Сергеевич, покусывая кончик карандаша, устало смотрел на генерала. Серов доложил, что нездоровая ситуация складывалась в Венгрии, что народ недоволен правительством, ропщет.
— Как сговорились, — выдавил Хрущев, — то поляки бузят, теперь венгры!
— В руководстве, особенно в госбезопасности и полиции, подавляющее большинство евреев. Евреи ведут себя беззастенчиво, командуют всеми и всем, никого не стесняются, назначают на должности своих родственников и знакомых, точно государство их кормушка! Это венграм сильно не нравится.
— При чем тут евреи, Ваня, ну при чем?!
— Евреев связывают с большевиками.
— Глупость несусветная! Кто тебе такое наговорил?
— В донесениях сообщают.
— В донесениях! Посол Андропов ничего по этому поводу не написал.
— Он вообще мало что пишет, словно его там нет!
— Да, пустой человек, надо будет его менять.
— Давно пора, — поддержал Иван Александрович. Ему совсем не был симпатичен сухой, неприветливый Андропов, которого, точно тараном, тащил наверх главный советский финн. — Сидел бы у Куусинена в Карелии и сидел!
— Разберемся! — отозвался Хрущев.
— Напрасно из соцстран удалили прикомандированных сотрудников, при них хоть порядок был, — посетовал председатель КГБ.
— Правильно удалили, без них к нам доверия больше, — отозвался Никита Сергеевич.
— Вам видней, — со вздохом согласился генерал армии.
— Почему, Ваня, ты меня расстраиваешь, не жалеешь? Как специально делаешь!
— Работа моя малорадостная. Да и ваша не лучше, — отозвался Иван Александрович.
Про Венгрию он вынужден был сказать, сигналы оттуда шли тревожные, а советский посол Андропов в ежедневных телеграммах доказывал, что ситуация в Будапеште опасений не вызывает.
