Пролазав чащу, возвращаешься на еле различимую дорожку и торопишься обратно. Возле трухлявых пней попадаются грибы и ягоды, правда, для благородных грибов время не подошло. Кое-где торчат бледные поганки на тоненьких ножках или ярко-красные осанистые мухоморы. А бывает, встретишь белесо-коричневый, вытянуто-округлый, точно лампочка гриб, с морщинистой кожурой. Проткнешь этакий гриб прутиком, а из него дым идет! Не знаю, что это за гриб такой удивительный, но всякий его в подмосковном лесу встречал. Изредка наткнешься на мясистую, наверняка червивую сыроежку, а из сыроежек, даже если насобирать с полведра, толкового супа не сваришь. Когда выныриваешь из лесной тени на залитую ярким светом полянку, невольно жмуришься. Лес в любое время года хорош. Выйдешь на прогулку — и вся накипь с сердца долой! Ходишь по лесу, очищаешься, здоровеешь, и мысли дурные где-то далеко остаются.
— Никита Сергеевич! — послышался голос. — Ау!
— Ау! — недовольно отозвался Хрущев, ругнувшись про себя: «Кого черт несет?!»
— Это я, Серов! — прокричал Иван Александрович, выглядывая из-за куста бузины. — Ну и забрались вы в чащу, ей-богу!
— Тебе чего?
— Пришел по старту ракеты доложить.
Председатель КГБ наконец добрался до Первого Секретаря.
— Запустили, Никита Сергеевич, без сбоя пошла! — во весь рот улыбался генерал. — С восьмого-то раза!
— Неполадки устранили, Королев прямо расцвел.
Хрущев внимательно посмотрел на генерала.
— Не угодила в болото?
— Ни в коем случае. Теперь будем летать!
— Когда повторный запуск?
— Через две недели.
— Вот через две недели посмотрим, радоваться или нет.
Хрущев отмахнулся от назойливого комара. Шляпа его была сплошь в паутине.
— Здорово вы вымазались, — помогая стряхнуть со спины хрущевской куртки налипшую дрянь, проговорил Иван Александрович.
— Отзынь! — Первый Секретарь резко развернулся к генералу. — Главное, Ваня, дальность. Нам Америку за хвост ухватить надо. Ну, что стоишь? Иди теперь со мной, гуляй!
— Пойдемте.
— Королеву передай привет. А Челомей что?
— Трудится.
— Значит, полетела! — Никита Сергеевич потряс длинной палкой.
Серов следовал по пятам.
— Как тебе Шелепин? — спросил Никита Сергеевич, отшвыривая палку, которая при очередном нажиме подломилась.
— Прыткий, по-моему.
— Не будешь прытким, все проспишь. Не нравится тебе, значит?
— Ни он не нравится, ни ваш Семичастный.
— Комсомол! — проговорил Никита Сергеевич, — им после идти. Пока мы в своем уме, надо на смену лучших подобрать.
— Не уверен с лучшими! — буркнул Серов.
— На целине, Ваня, какое дело развернули! Гудит целина! А кто там впереди? Комсомол!
— Это вы, Никита Сергеевич, дело развернули. К Брежневу я лучше отношусь, а эти двое — молодо-зелено!
— Ладно, идем гулять, воздухом дышать, может, грибы хорошие попадутся. Я вчера лисичек набрал.
Леля примеряла платье, привезенное отцом из Парижа. К платью прилагались и туфельки, которые на этот раз оказались совершенно впору, а то из бельгийской командировки ни одна пара обуви не подошла. А еще Павел Павлович подарил дочери магнитофон. Прелюбопытнейшая вещь! Леля прекрасно пела, теперь она сможет записывать и себя, и папочку, который совсем не умел петь, а лишь заунывно перечитывал свои доклады перед выступлениями. Папуле тоже магнитофон пригодится. И конечно, можно будет подурачиться с друзьями, записав всякую белиберду. Одно плохо, что был он крайне велик и тяжел!
Сергей обещал появиться вечером. Надев новое красное платье, красные на высоком каблуке туфли, накинув на смуглые плечи воздушную полупрозрачную и тоже ярко-красную косынку, Леля задумала Сережу поразить. Жаль, что в таком великолепии нельзя показаться противной Ладке Кругловой! В этом году Круглова оставила институт — они с мужем уехали работать в Гаагу. Боль по несостоявшейся любви с Александром Прохиным у Лели окончательно прошла, она была рада, что все сложилось именно так: во-первых, разобралась в лучшей подруге, поняла, что у женщин преданных подруг не бывает; во-вторых, разочаровалась в Александре, убедилась, что он ветреный, пустой. Пусть наставляет рога смазливой Ладке! И потому еще удачно сложилось, что Сережа Хрущев ей все больше нравился. Он был не красавчик, но разве это в мужчине главное? Зато умный, искренний и добрый! Когда он прикасался к ней, то чуть не вздрагивал, без конца повторяя: «Моя ненаглядная! Мое сердечко!» С таким человеком и под венец не страшно, к тому же авторитет и положение его отца, Никиты Сергеевича, стремительно росли, и как был убежден Лелин папа, Хрущев становился центральной фигурой государства. Девушке было приятно, что она встречается с сыном первого человека в Советском Союзе.
Леля подвела помадой губки, подушилась и, напевая, стала любоваться своим неотразимым видом.
