Царство Агамемнона полностью

Кожняк, без сомнения, был человеком опытным, подозрительным, и мне, чтобы свести концы с концами, случалось сочинять целые истории. Так вот дело 1953–1954 годов не просто продублировало рассказы Электры, оно во многом было полнее, главное, в нем была и стройность и систематика. Что касается литургики Жестовского, именно оно заполнило лакуны и пустоты. Электра, что ни говори, рассказывала ярче, протокол же допроса – штука сухая, лапидарная.

При других обстоятельствах я бы предложил печатать записи разговоров с Электрой, а тома дела 1953 года использовать для комментариев, а тут твердо сказал Кожняку, что надо брать телегинское дело. Конечно, не только изюм певучести, кусками и саму сайку, хотя в общем, с изъятиями, уж очень оно объемное, и Кожняк согласился, велел готовить для “Телегина” хороший справочный аппарат. Вопросы, которые Жестовский обсуждал с Зуевым, были сложные, многое без разного рода пояснений осталось бы непо́нятым.

И в “Агамемноне”, который мы по-прежнему искали, дело 1953 года многое разъяснило. Всё, что я раньше знал о романе, – это что Телегин на Колыме рассказал Электре, а она в свою очередь мне. Сметонина Телегин поминал нечасто, хотя со слов мужа Электра поняла, что адвокат и его дом были важной частью “Агамемнона”. Правда, на допросах у Зуева, если свой взгляд на литургику Жестовский стремился сформулировать полно, главное, четко, романа он касался лишь мимоходом. Считал, что через месяц-другой, может, и раньше, Зуев так и так его прочтет.

Мысль, что какие-то вещи следует предварить, казалась ему разумной, но он как огня боялся, что, взяв “Агамемнона” в руки, Зуев решит, что он это уже слышал. И последнее: Электра не раз мне говорила, что, начиная рассказывать что-то для себя важное, отец, как правило, долго раскочегаривался, никак не мог найти стержень, вокруг которого будет всё строить, но, когда находил, говорил очень хорошо и убедительно. И тут, отвечая на вопросы о Сметонине, на первом допросе он как бы примеривался.

“Из библейских книг, – говорил Зуеву отец, – любимой книгой Сметонина был «Иов». «Иова» он знал практически наизусть, часто цитировал. В общем, он восторгался этой фигурой. Идея тяжбы с Богом, которая, так уж у Сметонина получалось, скоро превращалась в суд над Богом, несомненно к Иову и восходит. А сама история простенькая – в ресторане с товарищем выпил лишнего и сболтнул. Отыграть же назад показалось неприличным. Вот и разрабатывал, носился с этим лет пять, потом наконец остыл. В сущности, обыкновенная глупость, всё гроша ломаного не стоит”.

Зуев: “Нет, Жестовский, вы что-то слишком быстро сворачиваетесь. Нам, как Сметонин хотел судиться с Богом, очень даже любопытно. Я и сам на Него имел обиду, да такую сильную, что дай волю, засудил бы бедолагу по полной программе. В общем, не увиливайте. Рассказывайте подробно, что называется, в деталях”.

Отец: “Да я почти ничего и не знаю. О суде над Богом Сметонин со мной заговаривал всего раза три, но я интереса не выказал, и больше он к Иову не возвращался”.

Зуев: “Отсебятины никто не требует, чего не было, того не было, но что Сметонин сказал, нам надо знать. Во-первых, все-таки правосудие, а мы к нему имеем отношение, то есть, как ни посмотри, по этой части, а во-вторых, что вы и без меня знаете, у нас горячие головы тоже поначалу думали судить Бога открытым показательным судом. К счастью, передумали, наказывали, как говорится, во внесудебном порядке. Время, слава Всевышнему, было революционное – соответствующее и правосудие, оттого апелляцию никто подавать не стал, все всё приняли как должное”.

Отец: “Хорошо. Если подробно и в деталях, дело было так. Еще до революции, когда сам Сметонин ни в Бога, ни в чёрта не верил, он сделал себе имя на защите неимущих, несостоятельных клиентов, которые обвинялись в самых тяжких преступлениях. О подобных процессах газеты писали много и сочувственно, так что фамилия присяжного поверенного Сметонина была на слуху. В России к пятому году о нем знали в любом интеллигентном доме. Часто бывало, что на каком-нибудь журфиксе хозяин вслух зачитывает выдержки из его новой речи, а потом гости и домочадцы ее разбирают, с восторгом, с упоением обсуждают.

И было чем восторгаться. Сметонин был во всех смыслах человек блестящий – и образование, и ум, и парадоксы. Право он тоже знал как никто. Сколько он выиграл дел, от которых прежде отказались коллеги, сочли безнадежными! Но вам-то что до его парадоксов, гражданин следователь? Это ведь старые песни, совсем старые. Мало ли что у нас до революции было?”

Зуев: “Не надо, Жестовский, не надо. Всё до крайности интересно. Так сказать, многое объясняет. Я вас слушаю, слушаю самым внимательным образом”.