Царство Агамемнона полностью

Шахтинец: “Но ведь ни я, ни другие, кто проходил по моему делу, не совершали ничего, в чем нас заставляли покаяться, – мы не заваливали лавы пустой породой и не затопляли водой угольные горизонты, не убивали шахтеров, устраивая взрывы метана, и не ломали шахтное оборудование”.

Отец: “Это неважно, важно лишь, что народ, который присутствовал или читал в центральных газетах отчеты о процессе, считал, что вы говорите чистую правду, честно и поименно называете каждого из организаторов, соучастников актов саботажа, диверсий, так же убедительно, с точными цифрами и примерами, объясняете, кто когда и за какие деньги вас завербовал и почему вы оказались слабы, уступили, поддались шантажу. Значит, он это запомнит, значит, в нем останется, что иначе и быть не может. Иначе ни в чем и нигде нет ни смысла, ни правды, если человек даже в свой последний час упорствует, не желает прилюдно и всенародно покаяться, попросить прощения за зло, которое он нам принес. Ведь другого шанса со всеми примириться у него уже не будет.

Так что, – закончил ваш отец, – и в одном, и во втором, и в третьем каждый, кто прошел через показательный процесс, прав перед «миром». Да, когда Господь раскладывал уроки и повинности, ему выпала тяжелая служба, но он не уклонился, взвалил на плечи и честно ее понес. Ясно, – сказал ваш отец теперь уже только шахтинцу, – что вам это зачтется”.

“К своей старой идее, что нынешнему времени необходима совсем другая литургика, – говорила Электра, – отец будет возвращаться еще не раз. Он и мне часто говорил, что прежняя была создана для мира, в котором бал правил Спаситель, для времени, когда мы не просто знали, что Он есть, что Он нас ждет, а Его воочию видели, оттого и шли к спасению твердо, уверенно. Сейчас же, когда Сын Божий ушел, когда в нашем мире Его днем с огнем не сыщешь, идя прежним путем, единственно, к кому можно прийти, – это к сатане. Врагу рода человеческого, который с таким мастерством изображает из себя Спасителя, что все готовы, только и ждут обмануться. Или уже обманулись.

Какой же должна быть литургика в царстве сатаны, в мире, где спасителя больше нет? Если верить отцу, то ясно, что речь больше не идет о пути в Землю обетованную – как и остальное, она тоже попала под власть антихриста, идти туда не надо. Он не уставал повторять свою любимую мысль, что это вообще больше не путь, а именно что нескончаемое стояние у горы Синай. Стояние и вечная чистка избранного народа Божия. Его, вопреки Моисею, решительное самоосвобождение ото всего иноприродного.

Только когда освободимся, ни на день раньше, нам будет возвращено Обетование. Земля, которой нас манили, снова исполнится благодати, станет святой. Исход опять обретет цель и смысл. Отсюда, по словам Кошелева, непреложно следовало: всё, что сейчас делает Сталин, не просто необходимо и правильно, – это то служение Богу, которое Ему угодно. Оно и должно стать основой новой литургики, нашего нового «Общего дела»”.

Дней десять спустя и опять же за чаем

Электра: “Как бы ни менялся взгляд отца на нашу жизнь, роман везде строго автобиографичен. Это опыт его жизни и жизни тех, кого он хорошо знал в лагере, в ссылке и на воле, его собственные доносы, которые я, – показывает Электра, – вот этой рукой перебеливала, и то, как он, арестованный, вел себя на следствии. Это зона – блатные, мужики и придурки, это начальник лагеря, опер КВЧ, конвойные – и всё выше крыши переполнено страхом. Каждый, лишь бы уцелеть, готов донести на своего товарища, соседа, даже на мать с отцом.

Тему страха в романе, как в настоящей греческой трагедии, сопровождает хор детей, чьи родители только недавно были арестованы. Один за другим дети своими звонкими голосами каются, что были оппортунистами, соглашателями, не имея настоящего классового чутья, сосали грудь матерей, которые оказались врагами трудового народа.

Но потом, – продолжала Электра, – как объяснял мне уже Телегин, отец счел, что хора мало и, судя по его собственным показаниям, незадолго перед арестом приписал к одной из глав романа авторское отступление на манер того, каким Николай Васильевич Гоголь закончил свою поэму «Мертвые души». Впрочем, мужу, – говорила Электра, – отступление не понравилось, в любом случае оно решительно уступало оригиналу.

С тех пор, как Гоголь напечатал поэму, завершив ее образом Руси – птицы-тройки, которая, не разбирая дороги, несется неведомо куда и зачем, минула почти сотня лет – другие времена, другие песни, и у отца Русь – уже не кони в мыле и пене, а блестящая, лоснящаяся от смазки железная машина.