Когда сотрудники оперативно-технического отдела были откомандированы на Долгоруковскую улицу и за квартирой Пеговой было установлено наблюдение, выяснилось, что фигурантка проживает не одна, а то ли с подругой, то ли с помощницей по хозяйству. Помощницу засняли на пленку около полудня, когда она сначала выходила из подъезда, а затем возвращалась с сумкой, наполненной продуктами, – молодая, длинноногая, спортивного вида девушка в кроссовках, белых леггинсах и топе, открывавшем загорелые мускулистые руки.
А в это самое время Катя, возвращавшаяся с министерского брифинга на Житной, позвонила Анфисе Берг и решила заглянуть к ней в мастерскую на огонек. Просто так – пообщаться, оттаять душевно. Анфиса профессионально занималась фотографией. Она счастливо совмещала у себя талант и фоторепортера и фотохудожника, работала как заведенная, порой могла сутками не спать, выискивая, высматривая какой-то «потрясный» кадр или оригинальный ракурс. Ее снимки охотно брали даже европейские журналы. Она участвовала в модных фотовыставках. Иногда специально ездила на «стрелку» к «Красному Октябрю» и на «Винзавод» и снимала там опусы современного искусства, снимала самих художников, снимала детей, медсестер в больницах, пожарных на пожаре, актеров театра Петра Фоменко, клубные тусовки, гонки на собачьих упряжках, выставки яхт, свадьбы знаменитостей и традиционный марафонский забег по Садовому кольцу. Пристанищем ее была крохотная, тесная мастерская-офис, но зато в самом центре, на Гоголевском бульваре, которую вместе с коллегами-фотографами Анфиса арендовала вот уже несколько лет.
И вот уже почти полтора года все стены этой мастерской были увешаны портретами любимого человека Анфисы – Константина Лесоповалова, начальника отдела милиции в маленьком подмосковном городке, того самого, который сейчас жарился вместе со всем своим семейством на черноморском курорте.
Было как раз время обеда. Хозяйственная Анфиса сварила крепчайший кофе в кофеварке, извлекла из приткнутого в углу маленькой кухни холодильника половину яблочного пирога, коробочки с салатами, купленные в соседнем гастрономе, куриные крылышки в остром соусе, заливное и отварные креветки. Катя, глянув на «обилье – закусье», только покачала головой: ой-ей-ей.
— Считаешь меня обжорой? Безвольной? – с укором спросила Анфиса.
— Ты что? У тебя железная воля. А вот я… Анфис, я вчера на ночь глядя так бессовестно наелась, что…
И Катя рассказала (лучше сразу отвлечь внимание от больной темы еды, а то, не дай бог, Анфиса опять закомплексует по поводу лишнего веса) про вчерашний день. Про Никиту и про то, что стало прологом к посиделкам в баре, – про Афанасьевский переулок и цветочный магазин.
— А, «Царство Флоры», знаю, – кивнула Анфиса. – Тут недалеко они сидят, хорошие вещи делают, стильные, мы Жорику для его Женьки (это были Анфисины соратники-фотографы) там такую фигню заказывали – корзинку из цветов и фруктов на день рождения.
Рассказ сам собой потек дальше, и Катя, уплетая вслед за Анфисой парадный обед, выложила подруге все-все. В том числе и про «страх… ужас смерти», и про гобелен с картины Никола Пуссена.
— Вечерний поход в бар полностью одобрям, – Анфиса отсалютовала Кате куриным крылышком. – Никита – молодец. Я уже говорила, я его жутко уважаю. Пусть, пусть теперь Вадька твой попляшет. Кстати, от него нет новостей?
— Нет. Он мне принципиально не звонит, на мои звонки из принципа же не отвечает. А Сереге Мещерскому я стесняюсь звонить. В конце концов, есть же у меня гордость или нет?
— Вот это по-нашему, по-бразильски. Я Косте тоже не звоню туда, – Анфиса вздохнула тяжко, – и эсэмэски не шлю, вдруг жена его сунет нос в телефон, прочтет. Будет скандал, зачем? Он же на отдыхе у меня…
— Эгоист он у тебя хороший, Анфиса.
— Он не эгоист, он немножечко Нарцисс.
— Кто? Лесоповалов?
— Ну да, Костик… такой же Нарцисс, как и тот, который на той картине, про которую ты говорила, – в цветочном магазине. Вечно собой любуется, красуется. Но это нестрашный порок.
— Очень странная картина у Пуссена «Царство Флоры». На первый взгляд такая вся благостная, сплошное барокко-рококо, а приглядишься – мурашки по коже, – сказала Катя. – А гобелен вообще по ней скопирован как-то необычно, кровь такая яркая, красная. И все это на цветах набрызгано, представляешь?
— Любопытно взглянуть, зайду к ним в магазин как-нибудь. Но знаешь, мне кажется, все эти их Нарциссы, Флоры, Аяксы и Адонисы, про которые ты говорила, – это такой, извини, нахальный стеб. Высшей пробы стеб. Сплошной выпендреж, – Анфиса налила подруге кофе. – Способ соригинальничать, выделиться по полной. У вас у всех сплошные Терминаторы, Ганнибалы Лекторы, Индианы Джонсы, Кастанеды с Мураками и коды да Винчи, а у меня – «Царство Флоры», в котором вы, такие продвинутые современные господа, разбираетесь как свиньи в апельсинах. Просите объяснений, комментариев. И я захочу, дам вам эти объяснения, а захочу – погожу. Стеб, я же говорю – изощренный стеб.
— Там на картине были еще Крокус и Смилакс, – сказала Катя. – Сладкая парочка…
— Что?
— Так их назвала та флористка. Крокус – цветок и смилакс – это такая декоративная лиана. Фрагмент ее мы нашли на месте убийства. И крокус тоже, только неживой, поддельный.
Анфиса покосилась на подругу. Выдержала многозначительную паузу.
— А те убитые, говоришь, урки? – спросила она, наконец.
— Сидели оба когда-то.
— Ну и нечего о них печалиться, получили, наверное, по заслугам от своих же. – Анфиса достала из ящика стола пластиковые тарелки для торта. – А цветы они кому же везли?
— Один – жене, она у него родила, а другой – не знаю, все посылал какой-то Пеговой Фаине на Долгоруковскую улицу, имя и адрес мне там, в магазине, сказали.
— Как, как ее зовут? Фаина Пегова? – Анфиса внезапно сорвалась с места и, как толстый шарик, запрыгала по тесной мастерской, что-то ища среди камер, объективов, штативов, папок со снимками, компьютерных дисков, флэшек и кип иллюстрированных журналов. Вытащила один, второй – глянцевый, потолще «Вог», пролистала, ткнула пальцем: – Это вот не она?
— Я ее в глаза не видела. – Катя узрела на фото темноволосую, синеглазую молодую женщину в красном вечернем платье на фоне ярко освещенного ГУМа.
— Это презентация духов в «Артиколи», – сказала Анфиса. – А это вот она же на Московском кинофестивале, прием в Нескучном, это в клубе «Дягилефф».
— Красавица, только, может быть, это и не она.
— Может быть. Только я до сегодняшнего дня думала, что однофамилиц у Фаины в Москве нет, – хмыкнула Анфиса.
— Она что, актриса сериалов?
— Никакая она не актриса. Светская львица, так это сейчас называется. Жорик наш ее снимал, она ему фотосессию заказывала. Якобы для рекламы каких-то там часов. Потом она еще на сафари в Кению моталась… Типаж тот еще – косит одновременно под Белоснежку и под Вивьен Ли в «Унесенных ветром». В общем, баба полусвета с претензией на аристократизм, – Анфиса хмыкнула. – Тоже типичнейший Нарцисс. Ты глянь, как она позирует, как выламывается. А как любит-то себя, по глазам, по глазам видно!
Катя смотрела на шатенку на фото. Глаза у нее были как фиалки, однако в них читался ум и воля. Никакого кокетства, никакого легкомыслия. Самовлюбленность – пожалуй, это да, и еще какая-то брезгливость ко всему окружающему.
Про установленное с легкой руки Никиты Колосова негласное наблюдение за Фаиной Катя еще не знала. Про то, что Фаина из глянцевого журнала – та самая Фаина, тоже. И про ее некогда столь известного в криминальных кругах папашу Игнатия Пегова (он же Скрипченко, он же Головнюк, он же Король) понятия не имела.
Она много о чем еще даже и не догадывалась. Не представляла себе и эту Долгоруковскую улицу, и дом возле киностудии «Союзмультфильм», и квартиру на восьмом этаже, и ее обитательниц.
Аля как раз вернулась из магазина (о том, что за ней наблюдают из припаркованной во дворе машины, она тоже не подозревала). Фаина сидела на диване с ногами и азартно смотрела по телевизору бокс – бой среди тяжеловесов.
Аля отнесла сумку на кухню, потом вернулась. Несколько мгновений молча смотрела на экран, где шел жестокий поединок.
— Животные, – сказала она, – звери. Потные все, в крови, в соплях.
— Это же спорт, радость моя, – улыбнулась Фаина. – Тот спорт, которому ты сама сколько лет отдала.
— Дура была. Но это не тот спорт, радость моя, – Аля повторила эту «радость», как эхо. – А эти – просто животные. Хорошо бы один прямо сейчас убил другого, вот зрелище было бы… Я вот на этого гоблина ставлю. – Она кивнула на огромного боксера в синих трусах. – На твоего бывшего Арнольда похож, не находишь?
Фаина откинулась на подушку, смотрела на подругу из-под опущенных ресниц, словно изучала.
— Так неожиданно он погиб, – сказала она. – Я как-то в это даже поверить не могу, что его уже нет. Убит… И сведений никаких у меня…
— Подробности хочешь знать? Любопытно, радость моя?
— Все же я ему была небезразлична, а он…
— Нет его больше. Слышишь – нет и не было никогда. И цветов он больше своих поганых не пришлет, и сюда не припрется.
— Спасибо, что напомнила, радость моя, – тихо и кротко ответила Фаина.
— Про что?
— Про цветы. Надо к Андрею съездить… Он же, Арнольд, всегда у него для меня цветы брал. Может быть, там что-то про его гибель знают. Слушай, радость моя, а это идея. – Фаина безжалостно вырубила телевизор и потянулась. – Бензин в баке есть, не помнишь?
— Полно. Я твою тачку не брала.
— Отчего же не брала? – Фаина наклонила голову, потерлась щекой о плечо. – Тащила такую тяжелую сумку… радость моя. – Она потянулась к Але, взяла ее за руки, начала их гладить, потом наклонилась и поцеловала пальцы. – Бедные ручки, тащили такие тяжести, сильные ручки…
— Прекрати, – Аля попыталась вырваться.
— Сядем на машину, прокатимся за город в Воронцово, Андрея повидаем, может, узнаем что… Потом поужинаем где-нибудь в ресторане вдвоем – ты и я, а? – Фаина выпустила ее руки, еще больше откинулась на мягкие подушки.
— Что, переодеваться?
Фаина кивнула.
Аля переодевалась в спальне, когда она тоже зашла туда. Приблизилась к зеркалу, быстрым движением сдернула через голову смешное домашнее платье в стиле кантри из «Топшопа». Аля в одних трусиках села на постель.
— Так мне переодеваться?
Фаина повернулась перед зеркалом, провела руками по обнаженным бедрам.
— Ага, радость моя. Попозже. – Не отводя взгляда от своего изображения в зеркале, она протянула руку к вазе на столике и вытащила оттуда одинокую полуувядшую розу (цветы с некоторых пор в квартире почти перевелись). И протянула подруге.
Аля взяла розу, а затем резко, не боясь пораниться о шипы, воткнула мокрый стебель себе между ног, крепко сжала ляжки, поднялась. Фаина смяла розу в кулаке. Она тоже не боялась пораниться об острые шипы. Кровь только добавляла остроты. Она всегда служила для них приправой. А испачканное, смятое, закапанное постельное белье можно было потом просто отдать в стирку.
