Царство женщин полностью

Некоторое удовлетворение за то ожидало его с другой стороны обширной политической сферы, открытой Петром Великим для деятельности и честолюбия своих преемников. 20 августа 1727 г. русский посланник заключил с Небесной империей договор о вечном мире, на основании statu quo и установлении торговых отношений между обоими державами. В этом отношении само время продолжало начатое дело, и по сегодняшний день мы являемся свидетелями его медленных, но непреодолимых успехов. Почти одновременно на другой границе огромного сибирского материка Беринг открыл знаменитый пролив. Задумал приступить к исполнению этого предприятия еще великий государь. Экспедиция под начальством Беринга покинула Петербург в январе 1725 г. В ее состав входили два лейтенанта, Шпанберг и Чириков, два лоцмана, один гардемарин, один географ, один доктор и двадцать три матроса или мастеровых. Частью сушей, частью водой – экспедиция добралась весной 1726 г. до Якутска и только в январе 1728 г. до Охотска, претерпев по пути страшные лишения и понеся большие потери. Было время, когда ей приходилось питаться кожей упряжи и обуви. В Охотске, где тогда насчитывалось не более десяти домов, Беринг выстроил себе жилище и запасся провиантом. На лодке, которую также соорудили, и на плохой барке, найденной на месте, исследователи добрались до Камчатки, где был снаряжен корабль больших размеров, «Св. Гавриил». В то же время Беринг ознакомился от туземцев с подробностями путешествия, совершенного еще в 1648 г. казаком Дежневым от устья Калымы на Камчатку – морем.[114] Этим доказывалось существование пролива. В июле, пройдя вдоль берега Азии и обогнув Чукотский мыс, т. е. совершив в обратном направлении до 67°,17 ширины путь темного предшественника, экспедиция подтвердила открытие, первенство которого может таким образом сделаться предметом спора. Но по моему мнению является излишним. Дежнев не был в состоянии придать научной ценности своему открытию, и не видал американского берега, знакомство с которым самому Берингу пришлось отложить до следующего лета. Кроме того, хотя и под начальством датчанина, экспедиция 1727 г. была русская – иначе не оставалось бы ничего русского в современной истории страны.

То были, конечно, успехи, но они не выкупали бездеятельности с реакционным направлением, господствовавшей во все время царствования сына Алексея. Уже одно перенесение правительственного центра в Москву угрожало неприкосновенности и будущности великого наследия, укрепленного Петром I на берегах Невы. В марте 1728 г. объявления, расклеенные по стенам древней столицы, угрожали «кнутом без милосердия» всякому, дерзнувшему заговорить о возвращении в Петербург.[115] Недавно пассивная, выражавшаяся фактически в бегстве крестьян «в мать тихую пустыню», – на материнское лоно безмятежной степи, – и духовно в углублении бояр в воспоминании прошлого, оппозиция реформам стала проявлять движение наступательное. Но, встав во главе реакции и задумав вернуться по наклонной плоскости, по которой вслед за Преобразователем скатилась вся старая Русь во время переворота великого царствования, «родовитые люди, именитые бояре» оказались не в состоянии выполнить и даже наметить какую-нибудь определенную программу. Между ними снова началась вечная история местничества, избитых фраз и отживших обычаев, плодивших бесцельные мечты. Свидетельства современников в этом отношении весьма красноречивы и убедительны по своему единодушию; это хор, в котором саксонец Лефорт, испанец Лирия и француз Маньян все поют в один голос:

Вот что говорит первый из них:

«Когда я смотрю на то, как управляется это государство в настоящее время, мне кажется, я вижу сон, после царствования деда. Уму человеческому трудно понять, каким образом такая сложная машина еще держится без помощи, без работы… Напрашивается сравнение (государства) с кораблем во власти бури, на котором лоцман и экипаж заснули или пьяны. Сложный механизм является игрушкой личной выгоды, безо всякой заботы о будущем, и кажется, что экипаж лишь ожидает сильной бури, чтобы воспользоваться остатками разбитого корабля…[116]

А вот отзыв Лирия:

«Все идет из рук вон плохо; император не занимается делами и не хочет о них слышать. Жалованье никому не платят, а Бог весть, что станется с казной Его Величества. Ворует каждый, кому не лень. Все члены Верховного Совета больны и по этой причине в этом собрании, душе здешнего Правительства, заседаний не происходит. Все подчиненные отделы также прекратили свою деятельность. Раздаются бесчисленные жалобы. Каждый творит, что ему вздумается. И никто не думает помочь беде, кроме Остермана, который не может один всюду поспеть. Мне кажется, что почва вполне созрела для революции…[117]

Мнение Маньяна не более лестно.

«Не существует более (у русского народа) ни правил чести, ни дружбы, ни благодарности; всем руководит с одной стороны полнейшее невежество, а с другой жажда скаредной наживы. Можно даже сказать, что это невежество еще усилилось, встречая поощрение в настоящее царствование.[118]