Это будет впечатляющая картина, особенно в танке – женщина будет визжать и плакать. Поэт! – уже окончательно уверовал в себя Одиссей Моисеевич. – А если бы еще быть чуток обгорелым, эдак в четверть анфаса, как большинство танкистов на последней войне, – впечатление было бы куда эффектней, но ничего, и так сойдет. И так все будет в лучшем виде…
А в это время в Париже кто-то из наших вышел на площадь Согласия и не соглашался, а, напротив, внятно произносил: «Французы, вы мне не нравитесь! Вы мне не нравитесь, французы? – переспросил он себя и, кивнув, продолжал: – Лакеи вы, и язык у вас лакейский – силь ву пле!..»
И перекликался с ним Кока Кузьминский, но уже в Вашингтоне, произнося свое знаменитое «Бляди и джентельмены!». И я еще в Европе даю интервью: «Мне здесь нравится все, даже то, что не нравится!»
А в Нью-Йорке шел дождь. И по 42-й ходили, можно сказать, заплаканные шлюхи. Молодые и старые (не менять же им на старости лет свою профессию!). И лишь две стояли, никуда не спеша. К ним-то и подошел Одиссей Моисеевич со своим «Подарите мне власть над собой!». «Что?! – удивились шлюхи, – над двумя сразу?» «Нет, я обращаюсь вот к этому ветерану», – показал он на одну из них, что стояла под зонтом одноного (ну никакой техники безопасности у блядей! – наверно, подумал он содрогаясь). И действительно, бедняжка напоминала однобедренный треугольник в этом и без того четко расчерченном мире, где так одиноко и одноного. Немного поторговались и всплакнули о былом.
– Понимаешь, ему трудно отказать, даже когда он не просит, – сказала одноногая своей подруге и явно на что-то решилась.
– …Счастливцы – это те, кто давно счастливы. А я недавно, – подбегает кто-то после кого-то и зачем-то, – чертовски несправедливая жизнь, но все же прекрасна!
– Да, но каждую минуту умирают люди, – говорит этому нью-счастливцу мадам Статистика, которая вечно крутится возле нас.
– Наша задача сделать так, чтобы они умирали каждый час! И вообще отвечать я тебе не обязан, – и он ссылается на 5-ю поправку к американской конституции и подваливает к следующей группке. Видимо, он был как в Индии – кандидат философии… провалившийся. Там и провалившийся все одно кандидат.
– Есть ли жизнь после жизни? – спросил я себя-невидимку (приехал – и пока послефанфарная тишина).
– Той, что была в России? – спрашивает Бах.
– Нет, вообще. Как-то я прочитал отчеты
