Я прошагал в сопровождении солдат и офицера под изумленными взглядами людей во двор. Там уже поджидала черная карета, а возле нее на лошадях несколько кавалеристов. В голову невольно полез «Черный ворон, ты не вейся надо мной». К сожалению, блатных песен бабушка не уважала, и мы с ней текстов не разучивали. Осталась в задней каморке в самом глухом чуланчике черепа единственная строчка. И, как ни силился, так ничего подходящего и не вспомнил. Пушкина, про орла молодого — несколько не к месту. Пока за решеткой не сижу.
Тем не менее за отсутствием возможности дать в морду (а руки всерьез зудели, но он же ни в чем не провинился, просто исполняет приказ) и за невозможностью сбежать несколько лихорадило. Хотелось похулиганить. Уселся, развалившись поудобнее и дождавшись, пока офицер устроится напротив, а карета тронется, исполнил: «Призрачно все в этом мире бушующем». Хоть не тюремная романтика, но очень уместно.
Петь я не умел. Тот я, прежний. Зато у Михайлы оказался недурной голос, и он в детстве даже подвизался в церкви не хуже дьячка, но я предпочитал стихи выговаривать. Без музыки все равно не так звучит. На «есть только миг, за него и держись» господин Рихтер смахнул слезу. Кажется, я удачно зацепил сентиментальную душу колбасника.
— У вас талант, — сказал он прочувствованно, — господин Ломоносов. Я и раньше в том был уверен. Ваши басни в «Ведомостях» очень недурны, но вы же понимаете, сюжет не нов.
— Эзоп, — соглашаюсь. — Я и не претендую на оригинальность. Старый сюжет попытался изложить хорошим русским языком. Простым и доступным каждому, а не одним читающим на греческом.
Претензии, естественно, к Крылову. Это он сюжеты тырил. Я просто от него стараюсь не отставать. В последнее время стихи из-под моей руки ходили не токмо по рукам. Благодаря статье о вакцинации и при дружеской поддержке Бидлоо их печатали в самих «Ведомостях»! В первую очередь, естественно, назидательные басни. Главное, имя Ломоносова на слуху у образованной публики. Иные молодые дворяне принялись раскланиваться и интересоваться мнением о словесности.
— Вы говорите на немецком, — разрешаю барственно, переходя на иностранщину, — я неплохо понимаю. Учился на средневековых виршах и даже сам попытался нечто создать. Ну например… — И дальше уже чисто для интереса выложил: «Fuhr einst zum Jahrmarkt ein Kaufmann ktihn».
To есть: «Ехал на ярмарку ухарь-купец». Уж не в курсе, когда появилась, однако слова вроде народные. Всегда можно сослаться, что чисто переложил на другой язык.
Переводить я бы не стал. Поэзия тонкая штука и прямому перекладыванию на чужое наречие не поддается. Пропадает ритм и рифма. И выходит из-под пера очередного поэта нечто крайне отдаленно напоминающее оригинал. Но иногда попадаются неплохие специалисты.
Правда, не живи я в Швейцарии, вряд ли бы когда услышал о сборнике «Поэзия великих вагантов всех времен и народов», составленном Мартином Лёпельманом. С какой стати эта и еще «Вот мчится тройка удалая по Волге-матушке зимой», то есть «Seht über Mutter Wolga jagen die kühne Trojka schneebes-taubt», угодили в книгу, так и не разобрался. Зато выучил, как и пару десятков других, уже тамошних и давних времен. Скорее всего, они достаточно известны. Ну ему лучше знать, а мне пригодится на будущее. В здешнем прошлом. Возле власти немцев много, почему бы и не вставить им для прикола.
— Браво, — воскликнул барон с энтузиазмом, — у вас замечательно вышло. — Только не советовал бы при высоких особах исполнять «Кем ты, люд бедный, на свет порожден», могут неправильно отреагировать.
А ты типа просвещенный.
— Суровый реализм, — говорю с ханжеской мордой.
— Как?
Опять ляпнул неуместно. Неужели еще не изобрели?
— От слова «реальность».
Опять не дошло.
— Я считаю, искусство должно быть понятно всем, и неуместно излишне приукрашивать жизнь.
— А еще? — после непродолжительного молчания спрашивает с надеждой.
Гейне, Гёте, Байрон, Киплинг? Пожалуй, не стоит, особенно на английском. К собственной гениальности надо приучать постепенно. Все хорошо в меру, а не то потребуют завтра торжественную оду на очередной юбилей — и стухну.
— Настроение как-то пропало, — признаюсь, глядя в окно.
Окрика не трогать занавески не последовало. Или охмурил своего стражника, или пофиг. А скорее — инструкция таких подробностей не содержит. Он не тюремщик, а обычный военный.
— У тебя куча планов, — скорбным тоном поведал я. — Желание подвести некие итоги, сходить в баню — и тут тебя хвать, и под стражу, без пояснения причин. Как-то не до витийств поэтических. Мы же не в Москву едем?
— В Измайловское. Всемилостивейшая государыня там пребывают.
Опа! Так меня не в застенок, а совсем наоборот везут? А чего сразу не обрадовали? Нет, все же не зря я изливался. Поручик явно намекнул на обстоятельства. Так-так. И что мне известно о нынешней царице и данном месте? Все же не захотел оставаться лохом и кое-что разузнал.
