Цель номер один полностью

Ну и, разумеется, для Н. Лосского идеал коммунистического общества – это торжество сатанократии[27], хотя он и вынужден признать, что вера большевиков в победу коммунизма, в торжество справедливости – это тоже как бы религия. Если в Ленине, как в настоящем русском интеллигенте, он еще готов признать «искателя максимального добра для всего человечества», лишь избравшего ложный путь (не к Царству Божьему, а к обеспечению обилия материальных благ для всех), то уж Сталин для него – только честолюбец, властолюбец и карьерист. А советский строй, по его мнению, оскотинил русских людей. В этом Н. Лосский сходился с другим усиленно навязываемым сейчас авторитетом – Иваном Ильиным, но тот умер в 1954 году, до всемирного торжества русской мысли, науки и техники – открытия нами дороги в космос, а Лосский увидел даже полет Гагарина. И таких «исследователей» возводить в авторитеты?

Заметим попутно, что русская мысль давно уже установила, что пытаться строить общественную и государственную жизнь на основе Евангелия бессмысленно, ибо Христос сказал, что Царство Его – «не от мира сего». Наиболее полно эта идея раскрыта в трудах выдающегося русского богослова, профессора Московской духовной академии М. М. Тареева, опубликованных еще до революции. Он считал, в частности, крайне вредными до сих пор популярные попытки с детства прививать знание Евангелия, мудрость Которого и не всякому взрослому доступна: «Если бы внушить Евангелие кому-нибудь с детства, с первых дней сознания воспитать его в истинно христианском духе, то ведь это вырос бы жалкий уродец, никому и ни на что не годный»[28]. Показал он и несостоятельность идей Достоевского о мессианском призвании России, проистекавших из того, что великий писатель в понимании православия русского народа стоит на высоте древних еврейских пророков, которые предназначали еврейскому народу великую миссию – благовествовать всему свету мир, правду и спасение.

В 1914 году появилась статья Владимира Ульянова (Ленина) «О национальной гордости великороссов», которая долгие годы, уже в советское время, служила одной из основ идеологического воспитания трудящихся нашей страны. Ленин видел основание для чувства нашей национальной гордости в том, что насилия, гнет и издевательства, которым подвергают нашу прекрасную Родину царские палачи, дворяне и капиталисты, «вызвали отпор из нашей среды, из среды великорусов», и эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев, а затем и социал-демократов. «Необходимо длительное воспитание масс в смысле самого решительного, последовательного, смелого, революционного отстаивания полного равноправия и права самоопределения всех угнетенных великороссами наций». Но и эта задача воспитания была поставлена так же абстрактно, как и сформулированная тремя годами позже в книге «Государство и революция» задача построения идеального советского государства. Но государства особого: во-первых, без постоянной армии (замененной вооруженным народом – даже попытка была такую «армию нового типа» создать в лице т. н. Красной Гвардии). Во-вторых, без чиновничества (а с народными представителями, которых можно отозвать или сменить в любое время, причем получать они должны не более заработной платы рабочего, без каких-либо «представительских»). В-третьих, без тюрем и пр. В-четвертых, организованного как одна контора и одна фабрика. И т. д., и т. п. Утопичность этих представлений жизнь показала уже сразу же после взятия власти большевиками.

После победоносного окончания гражданской войны, вызвавшей к жизни эпоху «военного коммунизма», Ленин по существу стал лидером меньшевистского крыла в РКП(б), выдвинув идеи нэпа, культурной революции, строя цивилизованных кооператоров, то есть «теорию малых дел» в новой упаковке. В его «Письме к съезду» содержится, например, пожелание «защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».

Ясно, что при такой установке пролетарского вождя воспитание чувства национального достоинства у русских людей становилось чрезвычайно односторонним, если вообще возможным.