Целитель 12 (СИ) полностью

И я на цыпочках удалился в кабинет. Включил бра, погрузился в кресло — и достал «Операцию 'Вирус». Обложка потерта касанием многих рук, листы пожелтели… Выдержанная книга.

Правда, майора Скворцова я просил за повесть «Родился завтра», а роман о приключениях Каммерера пошел как бы «в нагрузку»…

Довольно улыбаясь, предвкушая пиршество духа, открыл заложенную страницу:

'…Окна забраны крашеными металлическими решетками. Выходят на проспект Пограничных войск. Второй этаж. Два светлых зала. Шесть сортировок. Четыре довоенных хонтийских мультипляйера, четыре табулятора (огромные черные электрические арифмометры… бегемоты-саркофаги… железное чавканье вращающихся двенадцатиразрядных счетчиков… чвак-чвак-чвак и — гррумдж! — печатающее устройство).

Гррумдж, гррумдж… И пронзительно, словно в истерике, хохочет Мелиза Пину, — смешливая, хорошенькая и глупая, как семейный календарь…

Иллиу Капсук поднимает тяжелую голову, озирается. Ничего не изменилось вокруг. Здесь никогда ничего не меняется. Только день превращается в ночь. А ночь, мучительно переболев темной, влажной жарой и москитами, переходит в день, больной слепящей влажной жарой и гнусом. Маслянисто гладкая жирная вода впереди, насколько хватает глаз, мертвое вонючее марево над болотом позади — двести шагов до края джунглей, до неподвижной пестрой стены, красно-белесо-желтой, как развороченный мозг…

Гнилой Архипелаг. Мертвое, сожранное водорослями море. Мертвая, сожранная, убитая джунглями и соленой трясиной суша…'

Гладкие руки ласково обвили мою шею, а мягкие, словно припухшие губы дотянулись до щеки. Завиток волос щекотал мне ухо, отвлекая от праздника ощущений, зато ноздри лакомо трепетали, улавливая почти истаявший аромат «Шанели».

Тут мне перестало хватать легких, дразнящих касаний, и я облапил Ритины бедра, усадил девушку на колени. Жадные ладони, презрев тонкий халатик, елозили по шелковистому, тугому, теплому…

Забытая книга, укоризненно прошелестев, мягко шлепнулась на ковер.

[1] «Добро пожаловать! Да здравствует утечка мозгов!» (англ.)

Суббота, 16 сентября. День

Москва, проспект Калинина

У кинотеатра «Октябрь» простиралась гигантская афиша, настоящее эпическое полотно — на фоне пальм и суровых ступеней пирамид вырисовывался хищный профиль Боярского, простоватое, хоть и жесткое лицо Харатьяна, но в центре композиции пленяла Лита Сегаль. Изящная, прелестная — и опасная.

Наверное, именно сочетание влекущей женственности с холодной решимостью и составляло восхитительный парадокс успеха, что пророчили фильму знатоки.

Во всяком случае, огромная толпа поклонников, колыхавшаяся у кинотеатра, здорово бодрила актеров и актрис. Хорошенькая Наташа Гусева даже заробела, будто стесняясь откровенного выреза на длинном платье — Алисе Селезневой не доставались подобные триумфы. А вот ее товарки красовались вовсю, отрабатывая стандартные голливудские приемы.

Темненькой Ане Самохиной очень шло ее красное макси, а светленькая Нонна Терентьева вырядилась в голубое…

Я обнял за плечи главную героиню, и уловил нервную дрожь.

— Не волнуйся, — ласково шепнул на ушко, — сегодня ты станешь звездой!

— Ага, не волнуйся! — жалобно затянула Рита. — Знаешь, как страшно?

— Это потому, что в первый раз. Потом привыкнешь!

— Нет уж, хватит с меня! — воскликнула «Лита». — Лучше я со своими финансами…

— Трусишка! — нежно обозвал я.

— Ага, боюсь…

Гайдай схитрил, представив киноартистов и киноартисток в коротком парад-алле. Мол, сначала узрите фильм, а интервью дадим потом.

Впрочем, в кинозал мы прошли под звуки аплодисментов — зрители, разогретые за лето рекламой, выдавали аванс.

— Давайте посередке! — громко и уверенно сказала Проклова. — На первом ряду слишком близко.

— Давайте! — благодушно хохотнул Смирнов, раскланиваясь с незнакомыми людьми.