А меня вдруг качнуло, словно мы плыли на плоту. Или мне почудилось? Не-ет… Гулкая тишина покрыла все звуки мира — перестал шелестеть прибой, ветви пальм не шуршали больше. Маленький оркестрик, наяривавший вдали на барабанах, гитарах и маракасах, смолк. Разряженные марьячос бренчали по-прежнему, потряхивая сомбреро, но музыки не слыхать.
И тут в мою несчастную голову хлынул бурный поток спутанных образов и приглушенных звуков, что в беспорядке опадали до низких басовых частот, или взвивались, утончаясь, до высоких. Прорва чужих мыслей, воспринятых за тысячи километров и расшифрованных, рушилась водопадом в мозг. Я едва дышал, цепенея.
В какой-то неразличимый момент явилось смутное понимание — вот этот слабый психодинамический сигнал — из Африки… эта думка откуда-то с севера, из Америки или Европы… а вот из Союза, самая узнаваемая мыселька. Беру направление? Здорово…
Мутные течения слов и картинок расщепились на несколько струек. Я мельком увидел, какие каракули выводит малолетка из Ашхабада, сочиняя письмо бабушке.
И вдруг информационные хляби иссякли, как дневной ливень.
«Брейнформинг? — подумал я обессиленно. — Тьфу! Брейнсерфинг! Информационное шунтирование… Оно или не оно? Да оно, вроде… Адресуешь запрос человечьему разуму — и получаешь нужную инфу? Вот только этого мне еще и не хватало… Ну, и дурак! — мысли потекли по иному руслу. — Это ж такое затеять можно, тако-ое… Разузнать, что за финансовую операцию решил провернуть какой-нибудь Скуперфильд из списка «Форбс» — и самому сделаться мультимиллионером! Выяснить, кто заказал Улофа Пальме — и пустить в расход самих киллеров! И это только прямые воздействия… А минимально необходимые? Не-е… Ротшильд был прав… Кто владеет информацией, тот владеет миром!»
Дрожащей рукой я провел по Ритиной спине, дотягиваясь до влажных плавочек.
— М-м? — отозвалась жена, потягиваясь.
— Есть хочешь? — выдавил я.
— Хочу, хочу! — вдохновилась девушка. — Лангуста на гриле! И чтоб пина-колада!
— В «Лас-Америкас»? — моему голосу прилило бодрости.
— Ага!
— Ну, пошли… Только море смоем, — я неуклюже пошутил: — А то засолимся, как две селедки!
— Обяза-ательно! — сладко улыбнулась Рита. — Залезем в ва-анну… Ты мне потрешь спи-инку… Вытремся, а пото-ом…
— Пошли скорее! — я спустил на песок хихикавшую женушку, и вскочил, не чуя и следа недавней разбитости. Голова ясная, словно мозги освежились под душем…
— Побежали!
Зазывный девичий смех рассыпался, позванивая хрустальным колокольчиком, и затерялся в шелесте пальм.
Обожаю тропические закаты! Вечернее море не впечатляет, от слова «совсем», зато небо пылает чистейшими, роскошными красками — цвета перепадают от насыщенного лимонного тона, до царственного пурпура.
Гаснет день — и только угольно-черные силуэты пальм чеканно вырисовываются на пламенеющем фоне. Темные волны накатываются на берег, с шуршаньем перебирая песок, а океан как будто прячется за подступающей чернотой ночи, донося мощное влажное дыхание.
В такие томные вечера лучше всего разумеешь смысл тутошнего слова «маньяна»,[1] сущего девиза всей Латинской Америки. Его лениво тянут и мексиканцы, и эквадорцы, и кубинцы. Лежишь в сладостном ничегонеделаньи, дремотно созерцая мир… Тебе удобно, тепло, хорошо… И бутылка рома под рукою…
«Пошли, поработаем ударно!» — звучит энергичный голос Человека-которому-больше-всех-надо.
«Маньяна…»
«Да пошли!»
«Да маньяна же…»
Откинувшись в шезлонге, я переваривал хвосты лобстера, и благодушествовал. То, что произошло со мною днем, лишилось тени страха и неразличимо слилось с обыкновением. Подумаешь, брейнсерфинг…
— Пойду, окунусь! — не утерпела Рита, упруго вставая.
— Поздно уже, — я беспокойно заерзал.
— Ну, разо-очек!
— Да плыви уж… — мои губы недовольно скривились, и тут же расплылись, поймав благодарный поцелуй.
Смутно видимая девичья фигура растворилась в полутьме, а я как раз вспомнил Ритину просьбу — «поюзать» мою новую способность, и узнать, как там Инна.
Долго же я мучился, пока, сосредоточившись, не поймал давешнее ощущение гулкой тишины, не нащупал в сумеречной дали Союз, Москву, роддом на проспекте Калинина…
Инна, измучанная и счастливая, спала в небольшой, уютной палате, а сверток с лупатым дитём ворочался неподалеку, чмокая соской. Мальчик. Мой сын.
Радости не было. И то бестолковое ошеломление, что я испытал сорок лет назад при встрече с новой жизнью, не лишило меня покоя. Помню, прекрасно помню. И дочь, и внучек. Они остались там, в неразличимом будущем. Хотя… Кто ж его знает, это время? Могли и не родиться…
Я дернул головой, словно вытряхивая из нее беспокоящие мысли. А Инночка…
Всё должно было произойти совсем-совсем иначе! Инка в невестином платье, и я рядом на свадебном фото… И еще один снимок из семейного альбома — гордая Хорошистка доверяет мне чадо, закутанное в одеяльце… Но не вышло.
«И хорошо, что мы расстались, — подумал я. — Иначе…»
Мои глаза тревожно забегали, отыскивая Риту. А, вон она, плещется… Может, и правда, любовь к Инне была лишь наваждением?..
Неожиданно я расслышал в себе, в своей голове чужой голос, бесплотный, но ясный.
