— Цигельтруд, — усмехнулся я. — Да там и Улицкая подписалась, и Ахеджакова какая-то… Позавчера разбирали в отделе по культуре. Ни за что не догадаетесь, какой изъян эти писучие деятели выискали в вашей картине! А вы азиатов унижаете! Да-а! На Торманс же, в основном, не европейцы подались, а китайцы — те самые, у которых «муравьиный лжесоциализм». Ну и… Вот, мол, Викторов позволяет себе разнузданный шовинизм с расизмом, а Гарин это безобразие «крышует». Короче, «редиски» мы с вами, нехорошие человеки…
— Фу-у… Вонь! — режиссер брезгливо поморщился. — Отстой…
— И не говорите!
Мимо пробегал Нигматуллин в лиловой накидке, вышитой причудливо извивающимися золотыми змеями, занятый в роли Яна Гао-Юара. Шутя, он нанес мне стремительный удар-укол. Я рефлекторно выставил блок — и пожал протянутую руку.
— Знаете, стоило дать почитать сценарий тайкунавтам из Звездного городка и сказать, кто в главной роли, как они вылупили свои узкие глаза от восторга! Вместе ж с Ритой тренировались, соки из себя выжимали на центрифуге! Вот такая реакция от униженных и оскорбленных… — Моя легкая улыбка приобрела неласковый оттенок. — А этим… «светлоликим» я еще устрою!
Помолчав, покусав губу, Викторов заговорил тихо, но взволнованно:
— Скажите, Михаил Петрович, а вот вы сами… Вы верите в коммунизм? Конечно, глупо спрашивать об этом секретаря ЦК КПСС, но все-таки?
— Коммунизм — не та экстенция, чтобы верить, — спокойно ответил я. — Это высшая форма общества, до которой ни нам, ни нашим правнукам не дожить. Мы можем лишь наметить верный путь развития, а уже наши потомки, двигаясь по осевой, станут коммунарами… если не собьются с дороги! — уголок рта у меня дернулся в усмешке. — Изобилия, того самого «…каждому по потребностям», достигнуть несложно, но коммунизм — это другое, это всеобщее духовное благоденствие! «Душное», как кривятся наши оппоненты… Я как-то беседовал со Стругацким — с Борисом Натановичем. Для него коммунизм — такое общественное устройство, которое обеспечивает каждому гражданину возможность свободно заниматься любимым трудом. А для меня и этого мало! Хотя, если честно, Мир Полудня представляю себе очень смутно. Ну-у… — я неопределенно покрутил кистью. — Всю однообразную, поддающуюся алгоритмизации работу делают машины, а люди заняты только творческим трудом. Когда и если возникают критические ситуации, бросается клич — и в прорыв устремляются — с охотой и удовольствием! — многочисленные добровольцы… Вот только всё портит главная проблема, главная проблемища «прекрасного далёка»: чем занять миллиарды людей, труд которых перестал быть необходимым для общества? А выход один — надо создать Высокую Теорию Воспитания и начать подготовку Учителей. Задача на ближайшие сто лет!
— И наш фильм — наглядное пособие? — тонко улыбнулся режиссер.
Я мотнул головой, и воздел палец:
— Урок! Урок добрым молодцам и красным девицам.
— Внима-ание! Свет! Приготовились! — разнесся голос ассистента, и я прекратил дозволенные речи.
Мощный пикап «Додж» был загружен с горкой — две бочки бензина, ящики с провизией, лекарствами, патронами… Пара пистолетов в бардачке, «калаши» под сиденьями, а сзади, довеском, гранатомет и убойный «ручник».
Эндрю Брюс вел машину красиво, умело, и моторизованный зверь слушался хозяина — рычал на пеших беженцев, шугал велосипедистов; нетерпеливо взрыкивая, обгонял машины лондонцев, набитые домашним скарбом. Исход.
Столица Великобритании стремительно пустела — те, кто побогаче, давно вылетели на континент, кратно переплачивая за билеты, бросая движимое и недвижимое. И лишь теперь, когда обрушившийся на острова хаос стал корежить всех и всё подряд, в бега ударился средний класс. А городом овладели мигранты…
Бехоев мрачно посматривал в окно на чадящие «Бентли», на битые витрины дорогих магазинов, откуда черные и цветные оборванцы тащили короба с телевизорами, тряпьем от кутюр и прочим барахлом.
— У варваров праздник, — хмыкнул Эндрю. — Империя сокрушена, грабь награбленное!
На дорогу перед пикапом нетвердой походкой вышел чернокожий в толстовке и фантастических розовых лосинах, обмоченных до колен. Под мышкой он волок навороченный «бумбокс», а свободную конечность выпростал из рукава, продемонстрировав Брюсу средний палец.
Водитель мягко улыбнулся. «Додж» вильнул, краем бампера сбивая невежливого африканца.
— Спасибо, что меня подобрали, — пробурчал пассажир. — Напился, наклюкался… Разве что не обделался, как это чмо…
— Пустое! — повел кистью Эндрю. — Вы, вероятно, не мусульманин?
— Я — осетин, — кривовато усмехнулся Ахмет. — И скорее православный, чем правоверный. Вот и надрался…
Водитель понимающе кивнул, его тонкие губы скривились в горестном изломе.
— Я прекрасно вас понимаю, Ахмет Рамазанович. Татаревич был вам другом, а терять друга всегда нелегко. Но и вы поймите — Хазим умер не сейчас, а тогда, в Сребренице… Да он мне с первой встречи напоминал призрак, не упокоенную душу! И вот свершилось отмщение, и сошла благодать… Дать пивка?
