В такие томные вечера лучше всего разумеешь смысл тутошнего слова «маньяна»,[1] сущего девиза всей Латинской Америки. Его лениво тянут и мексиканцы, и эквадорцы, и кубинцы. Лежишь в сладостном ничегонеделаньи, дремотно созерцая мир… Тебе удобно, тепло, хорошо… И бутылка рома под рукою…
«Пошли, поработаем ударно!» — звучит энергичный голос Человека-которому-больше-всех-надо.
«Маньяна…»
«Да пошли!»
«Да маньяна же…»
Откинувшись в шезлонге, я переваривал хвосты лобстера, и благодушествовал.
— Пойду, окунусь! — не утерпела Рита, пружинисто вставая.
— Поздно уже, — я беспокойно заерзал.
— Ну, разо-очек!
— Да плыви уж… — мои губы недовольно скривились, и тут же расплылись, поймав благодарный поцелуй.
Смутно видимая девичья фигура растворилась в сумраке, а мне вспомнилась Ритина оговорка за ужином. Девушка просто не смогла удержать в себе новость — и выложила ее «на десерт», виновато хлопая ресницами:
«Мама дозвонилась… Инка родила под утро. У нее мальчик!»
Во время «десерта» я испытал фантомные боли былой измены, но их совершенно подавили Ритины чувства — моя жена расстроилась. Из-за муженька! А то как же… Мишеньке, видите ли, неприятно вспоминать о давнем прегрешении!
А у Мишеньки даже глаза запекло… Как бухнется на коленки, как примется ноги своей половинке целовать, да уверять истово, что она — святая, ангелица, влюбившаяся в беса, похотливого и нечистого…
…Вздохнув благостно, я загляделся на темнеющую даль, представляя Москву, роддом на проспекте Калинина, Инну, измучанную и счастливую… И сверток с лупатым дитём, что ворочается неподалеку, чмокая соской. Мальчик… Мой сын.
Радости не было. Но и то бестолковое ошеломление, что я впервые испытал сорок лет назад при встрече с новой жизнью, не лишило меня покоя. Помню, прекрасно помню. И дочь, и внучек. Они остались там, в неразличимом будущем. Хотя… Кто ж его знает, это время? Могли и не родиться…
Я дернул головой, словно вытряхивая из нее беспокоящие мысли. А Инночка…
Всё должно было произойти совсем-совсем иначе! Инка в невестином платье, и я рядом на свадебном фото… И еще один снимок из семейного альбома — гордая Хорошистка доверяет мне чадо, закутанное в одеяльце… Но не вышло.
«И хорошо, что мы расстались, — подумал я. — Иначе…»
Мои зрачки тревожно забегали, отыскивая Риту. А, вон она, плещется… Может, и правда, любовь к Инне была лишь наваждением?..
Вдоль пальмовой аллеи зажглись яркие фонари, приманивая бабочек, гуляющие парочки и самодеятельных музыкантов в сомбреро.
Краем глаза я заметил высокого седого старика в дорогом сером костюме, и в того же цвета туфлях. Наверное, потому и заметил, что не ожидал встретить на пляже тепло одетого купальщика. Пиджак, правда, отдыхающий снял и повесил на руку, но все равно, при одном взгляде на него становилось жарко.
А старикан миновал маленький оркестрик расфуфыренных марьячос, наяривавших на гитарах, и направился прямо ко мне.
— Вы позволите? — слегка поклонился он, и со вздохом облегчения занял пустующий шезлонг. — Не удивляйтесь моему наряду, — слабая улыбка шевельнула подбритые усы. — За всю свою жизнь так и не научился плавать! А загорать не люблю. Тупо лежать, впитывая ультрафиолет, подобно овощу на грядке? Благодарю покорно, мне времени жаль! — старый в затруднении потер выскобленный подбородок. — Простите за невольную навязчивость… Вы офицер?
— Да нет, — пожал я плечами. — Мы тут отдыхаем… с женой.
— А я — в Лурдесе! — живо подхватил нечаянный собеседник. — Отдыхаю, хе-хе… Меня зовут Игорь Максимович. Большой специалист из столицы нашей родины. К-хм… «Родина слышит, родина знает…», — фальшиво напел он. — На Кубе я… э-э… скажем так — в служебной командировке. А вас как величать?
— Михаил. Из Москвы. Тоже, — вытолкнул я в телеграфном стиле.
— Будем знакомы, — мягко сказал Игорь Максимович. — Вчера я стал невольным свидетелем… м-м… ну, не важно. Ваша очаровательная супруга порезала ножку, наступив на раковину, и вы залечили ранку наложением руки. Вы — целитель?
Я уныло вздохнул, чувствуя подступающее раздражение.
— Нет-нет, — покраснел новый знакомый, — я не из тех, кто ищет знахарей! Сам сподобился врачевать, аки Христос. Нам не помешало бы встретиться, Михаил… М-м… На родине. Вы не против?
— Ну-у, вообще-то, нет, — затянул я. — А зачем?
— Хм. Как бы тут… Нет, лучше с глазу на глаз. Давайте, второго октября на Пионерских прудах, в шесть вечера? Побуду немного Воландом! Согласны?
— Согласен.
— До осени! — странный старик неожиданно упруго встал, и пропал за шелестом пальм.
Я закрыл глаза и откинул голову, моргая на алые полотнища заката. Перебивая шум набегающих волн, зашуршал песок под босыми ногами Риты — и мокрая, холодная русалка уселась ко мне на колени.
— Согрей меня! — по-детски тонкий голос был призван разжалобить суровую мужскую натуру.
— Лягушка! — заворчал я, обнимая свою красу ненаглядную.
— Царевна! — важно добавила девушка. И прижалась, и задышала в шею…
«Всё будет хорошо! — оттаял я от надуманных скорбей. — Вот увидишь!»
[1] Mañana (исп.) — завтра.
