Он чуть помедлил и распахнул веки. Я думаю, в этот миг он был готов ко всему. Но мир оставался тот же.
— Дядь Лёш… а ведь ты меня разыграл, да?
— Нет. Всё — чистая правда. Чистейшая. Беспримесная. Здесь просто нет ничего запретного, что ты мог бы увидеть. Но, возможно, есть в городе. Потому что балоги сюда лезут, как будто мёдом намазано.
Он подумал, потом кивнул.
— Кажется, понял… Слушай, а Степан Григорьевич тоже — как ты?
— Не совсем, — сказал я. — Он… надорвался, что ли. Ну его и списали за ненадобностью. Списали в городские сумасшедшие…
— То есть ему можно верить? Он правду пишет?
— А он что-то пишет?
— Ну конечно. В газетах в каких-то. «НЛО», ещё… как его… «Вестник чего-то там…» Он даже в школе выступал, про космос рассказывал, про угрозы всякие — астероид, вспышка сверхновой, пришельцы… Про пришельцев было интересно, в общем, но… это уже всё в кино показывали. Поэтому…
— Тактика «чернильного облака», — кивнул я. — Балоги, я думаю, контролируют очень многое из того, что формирует наши представления о мире. И уж Голливуд-то точно. Так что тебе будут говорить чистейшую правду, а ты будешь уверен, что это выдумка, потому что такое показывали в кино, и там всё кончилось какой-то неимоверной дичью…
— Понятно… — протянул Женька. — Ну гады же, а?
— Гады, — согласился я.
Я жалею, что не показал ему «посредник», который лежал у меня во внутреннем кармане куртки. Просто не догадался. Наверное, если бы показал, всё могло бы пойти по-другому. Нет, не то чтобы мы смогли предотвратить операцию «Встречный пал», но Стёпка остался бы жив… Наверное, остался бы. Если бы захотел, конечно. Мог ведь и не захотеть.
Глеб проводил Стасю до её дома, потом вернулся к повороту на свою Пионерскую. Мазнул взглядом по памятнику Неизвестным Пионерам, стоящему в небольшом скверике: бетонному, но раскрашенному под гранит прямоугольному основанию и нелепой слегка изогнутой стеле; бабушка говорила, что раньше перед стелой стоял бронзовый горнист, на основании привинчена была бронзовая доска с поясняющими словами, а на стеле — бронзовый венок; но бронзу спёрли давно, да так потом ничего и не восстановили, хотя писем и в городскую, и в районную, и в областную администрации написано было немало, и многие люди обивали пороги. Без этих деталей памятник стал каким-то серым и незаметным, глазу было не на чем задержаться. Однако сейчас Глеб почему-то остановился. На миг его охватило неприятное чувство: будто город опустел, дневное тепло было только иллюзией, и свет тоже; на самом же деле вокруг расстилалась ледяная пустыня, над которой никогда не появлялось солнце. В этой пустыне друг напротив друга стояли только двое: Глеб и этот памятник… Он тряхнул головой, наваждение исчезло. Это я недоспал, неуверенно подумал Глеб.
Он пошёл к дому, с трудом подавляя желание оглянуться.
Дверь квартиры была приоткрыта. Глеб вдруг снова почувствовал озноб. Да что это со мной…
— Баб! — позвал он.
Какой-то странный звук в ответ — будто коротко подволокли что-то тяжёлое.
Почему так темно-то?..
Он включил свет в прихожей. Дверь в бабушкину комнату была открыта. Он не сразу понял, что видит там, за дверью.
Это были ноги. Две ноги в мягких вельветовых штанах, одна выпрямленная, другая согнутая. Штаны были бабушкины…
Он бросился туда. Бабушка лежала головой к своей кровати. Глаза её были широко раскрыты, рот перекошен. Правой рукой она вцепилась в ножку кровати и пыталась подняться, но тело не слушалось.
— Бабушка! Что с тобой?
Бабушка что-то промычала в ответ, потом отпустила ножку и показала на пальцах: ноль, потом три. Глеб полез было за телефоном в карман, но бабушка показала на столик у кровати. Точно, так было быстрее…
Чем ещё обязан был Тугарин так нелепо оборвавшемуся научному буму — так это больнице. Больницу достраивали уже после шестьдесят восьмого, по инерции. Зато потом, когда дела пошли плохо и многие медицинские учреждения позакрывали, Тугаринскую больницу оставили на правах ЦРБ — центральной районной. И то сказать: райцентр расположен почти у самой границы района, а в географическом центре района, в сплетении дорог, почти как паучок в паутине — Тугарин. И от него «скорой» ко многим хуторам и посёлкам ехать было вдвое меньше времени. Разумеется, тугаринцам повезло. А уж как повезло Евдокии Германовне, что полноценная бригада появилась в её квартире не через два и не через четыре часа, а через десять минут…
После нескольких уколов бабушке стало легче, и даже немножко восстановилась речь. Левая рука была слабая, левая нога — тоже; но всё-таки они двигались.
— Так вы говорите, на вас напал волк? — переспросил на таджика фельдшер, заполняя карточку.
- `е `апал, — терпеливо разъясняла бабушка. — `апугал. Фпефал ф квафтифу…
— Ладно, Петя, потом заполнишь, — сказала пожилая врачиха с выгоревшими волосами и сильно загорелым лицом. — Поехали. Молодой человек, сходите за водителем, пусть достаёт носилки…
