— Енто та девка дворовая, — пояснил дед, присаживаясь с другой стороны от Олёны, — которую Горох в полюбовницы себе взял, а наша Олёнка через её к чертежам подобраться сумела.
— А да, помню… Только я не знал как её зовут… Да не важно уже. А как же это произошло?
— Э-хе-хе… — вздохнул дед, подсовывая Олёне рушник. — Тут же, вишь какая загогулина, внучек, Олёнка-то она ведь только наполовину человек сейчас. А наполовину — бесовка. И половинки енти похоже войной друг против дружки идут. То одна одолеет, то другая.
Девушка всхлипнула, немного успокоившись и кивнула головой.
— А зачем же этой плохой половине понадобилось эту девушку Ксюшу убивать? — я снова погладил Олёну по голове. — Из вредности?
— Свидетеля ента бесовская сущность удалила, — пояснил дед. — Ну-кась, сморканись-ка красна девица от души в рушник! Бесы потом постирают… От так от! Ажно уши заложило!
— Я же с Ксюшей всё время рядом была, — хлюпнула носом Олёна, — она запросто могла проболтаться про меня, ну вот…
— Дела… — протянул я, а потом задумался. Девушку эту, Ксюшу, жалко было конечно, но тут уже ничего не поделать, судьба у неё похоже такая. Да и всех в мире не нажалеешься. Мне вон и Олёну жалко. И, честно говоря, я за неё сильнее переживал, чем за неизвестную мне девушку, которую я ни разу в жизни и в глаза не видел. Пусть это как-то и цинично звучит, но Олёна — наша и вот она рядом сидит, слёзы вперемешку с соплями утирает. И о ней я сейчас позаботиться должен.
— Значит так, — строго сказал я, собравшись с мыслями, — девушку эту, Ксюшу, жалко, чего уж говорить, но твоей вины, Олёна, в этом нет. Ты это чётко понять должна. Война идёт сейчас, а на войне без потерь не бывает. А будет кто выспрашивать про это, пусть и сам участковый… — девушка с надеждой подняла на меня глаза, — … скажем что Ксюшу убил… да Кощей тот же. Вот просто так пришел и убил. На царя-батюшку уже столько собак повесили, что еще от одного убийства ему ни жарко, ни холодно, а народ в очередное преступление всероссийского злодея с удовольствием поверит и проверять не будет.
— Верно говоришь, внучек, — кивнул дед. — Кощеюшка и сам бы такой план одобрил бы… если бы оно ему надо было.
Олёна встала и низко поклонилась нам:
— Спасибо вам, батюшка Секретарь и вам, дедушка Михалыч, что заступились за Олёнку-бесовку…
— Олёна! — рявкнул я. — Ну-ка завязывай ты с этими поклонами, слышишь?! Мы здесь все свои, одна команда, соратники. Поняла?
— Поняла батюшка…
— А ить поняла, так ступай, девка, да в порядок себя приведи, — засуетился Михалыч. — Да и мы с батюшкой Секретарем сходим личико его белое ополоснём, да и завтракать все сядем… Ну и чего сидим, глазки на меня таращим? Марш на двор, грязнули непотребные!
Завтрак прошел мирно и как всегда вкусно. Олёна, успокоившись, так наворачивала пирожки, что я даже запереживал, что мне не достанется. Но это я зря переживал. Дед так нафаршировал меня яичницей с ветчиной, что я смог осилить этих пирожков всего с десяток, стараясь оставить место для десерта.
— Ой, а я же забыла сказать, — Олёна полюбовалась на рубиновую каплю вишневого варенья, медленно сползающую с ложки в чашку с чаем. — У нас же тут в подвале с утра Настасья сидит, полюбовница хозяина трактира того, где Никита… участковый облаву устраивал.
— Во как? — неприятно удивился я. — А что произошло?
— Да она на меня второй день с ножом по всему Лукошкино охотится, — хихикнула девушка. — А сегодня на рассвете выследила меня видать, да прямо сюда к нам и заявилась.
— Чуть нам двух бесов не прирезала, — подтвердил Михалыч, забирая у Олёны варенье и подпихивая его мне.
— Ни чего себе…
— Бесы-то её и скрутили, а потом ко мне ить и побежали, а я уже, пока ты дрых, внучек и никак своими делами управлять не мог, заместо тебя, сони такого, и распорядился в подвал её кинуть.
— Ой ну ладно тебе, дед… И что дальше с ней делать думаем?
— Да прирежем её, внучек, — спокойно сказал дед. — А вечером ребятки в Смородину её скинут и всех делов.
— Как это — "прирежем"? — я оторопело уставился на деда. — Вот так просто возьмём и убьём?
— Можно и не просто, если ты позабавиться надумаешь, — хмыкнул дед, а потом посерьёзнел. — Разговаривал я с ей, внучек. Совсем озверела девка, месть ей глаза кровавой пеленой застила. Пока не убьёт Олёнку и кого еще из наших, не успокоитси.
— Ну, можно же её, например… — начал я.
— Не можно, — решительно перебил меня дед. — Я на таких за свою жисть нагляделся, внучек. Да оно тебе надо — врага смертельного за спиной иметь, да ходить, озираясь постоянно удара ножом в спину ждать? Вот то-то. Враг она, внучек, враг. А с врагом, что делають? Вот и оно…
— Да всё равно как-то… — мне было не по себе. Взять вот так запросто и убить человека? Девушку?
— Федька, — ласково протянул Михалыч, — а у нас тут ить не церковно-приходская школа и не богадельня какая. Забыл на кого и где работаешь?
— Ну ладно… — дед был прав на сто процентов, только я всё равно к такому привыкнуть никак не мог. — Только…
Михалыч с Олёной переглянулись и одновременно хмыкнули.
