Имя aвтopa книги Жaнa Aлибeкoвa извecтнo мнoгим. Тaлaнтливый пcихoлoг-эзотерик, oн oбpeл пoпуляpнocть кaк пoбeдитeль тeлeвизиoннoгo пpoeктa HТB «Bтopoe пpишecтвиe Baнги», яpчaйший учacтник пpoeктa ТB-3 «Экcтpaceнcы пpoтив учeных» и coздaтeль кaзaхcтaнcких peaлити-шoу «Они…» и «7 Рaca».Книгa «Цeнa» ocнoвaнa нa peaльных иcтopиях peaльных людeй. И читaeтcя oнa нa oднoм дыхaнии. Aвтop, oблaдaтeль уникaльнoгo дapa, изo дня в дeнь cтaлкивaeтcя c чeлoвeчecкими cудьбaми, пopoй дpaмaтичecкими и дaжe миcтичecкими. Он видит и cвeтлыe, и тeмныe cтopoны нaшeй peaльнocти. «Кaждый миг вpeмeни мы пpинимaeм peшeниe, мы дeлaeм выбop, – пишeт Жaн Aлибeкoв. – И oт этoгo выбopa зaвиcит нaш путь». Bыбop, нapушaющий вceoбщий бaлaнc, мoжeт пoвлeчь зa coбoй кpушeниe cудeб, цeлую цeпь кpушeний, pacпaдaющуюcя кaк кapтoчный дoмик. Тaкoвa гopькaя цeнa нaших oшибoк. ?oтoвы ли мы зaплaтить ee?..
Эту книгу со словами благодарности,
признательности и любви я посвящаю
двум людям, которые спасли меня в моём
одиночестве и страдании.
Я не могу назвать их имена, но я еще
Раз подтверждаю свою благодарность.
Яна вырвалась из сна и, тяжело дыша, села на постели. Пялясь пустыми глазами в точку перед собой, прокручивая увиденное только что во сне, постепенно приходила в себя… «Пошла к черту… – прошипела Янка сквозь зубы. – Чертова бабка, пошла к черту… Пошла, пошла, пошла… К черту!!!»
Она схватилась за голову, нырнула в подушку и тихо завыла…
Дикие, страшные сны преследовали ее с двенадцати лет, с того дня, когда пошла первая кровь… Точно так же проснулась она тогда от ужасного чувства безысходности, горя и тоски. Болел живот, но не это испугало ее, испугал сон.
Бабка по матери, старая ведьма, которая умерла пять лет назад, за две недели до Янкиного двенадцатого дня рождения, тогда приснилась ей в первый раз…
Часто сны повторялись, а один снился регулярно: она сидит за столом в бабкином доме, напротив – шкаф с зеркальной дверью, и Яна видит в нем свое отражение. Она не может пошевелить ни рукой ни ногой, даже голову повернуть не может. Может только смотреть за тем, как бабка, страшная, в белой покойницкой сорочке, с растрепанными седыми волосами, что-то месит в чашке. Там в чашке что-то ужасное, и Яна знает, что ей придется «это» съесть. Она отводит глаза, смотрит в зеркало, и в этот момент бабка поднимает голову и тоже впивается глазами в зеркало. Там, в отражении, их взгляды встречаются, и Янку просто сводит всю от страха, омерзения, печали… И от ненависти к бабке…
Янка с матерью и младшим братом Богданчиком приехали в деревню, когда бабка совсем слегла. Умирала она долго и мучительно, врачи ничего толком не говорили, на возраст ссылались, а что за болезнь – непонятно.
Бабка доводила мать, Янка видела, но не понимала, что бабке от матери надо, чего хочет. Мать много плакала, но не от жалости к бабке, а от обиды и страха, потому что бабка чего-то требовала от матери, а когда та отказывалась, грозила ей проклятьем и ругалась страшными словами.
Умерла бабка в жаркий полдень. Янка притащила Богданчика со двора покормить и услышала, как бабка хрипела матери:
– Дай руку, скажи, что принимаешь, дай уйти спокойно!
– Нет! – решительно сказала Марьям и спрятала руки за спиной. Яна даже удивилась: мать всегда немного суетлива была, а бабку вообще боялась, тихим голосом говорила с ней и так, словно в конце предложения всегда вопросительный знак стоит. А тут… Четко, категорично, громко. Янка бросила Богданчика и заглянула в приоткрытую дверь. Увидела лицо бабки, черное, страшное, глаза такие, будто терзает ее не боль человеческая, а ужас древний, бесконечный, дикий, мольба в них, по-другому и не скажешь. И уже молила бабка о чем-то Марьям:
– Прими, забери, отпусти…
– Нет, – снова повторила мать. И снова: – Нет… Нет. Нет! – трижды.
И словно ледяной дождь прошел и бабку заморозил.
Оцепенела она и холодным, мертвым голосом прокляла Марьям на веки вечные, до седьмого колена, пока кровью, болью и страданием не расплатятся потомки за ее, бабкин, грех.
Через сорок дней после смерти бабка впервые пришла к Янке во сне…
А еще через полгода безнадежно заболел Богданчик…
Янка посидела-посидела, прислушиваясь к себе, и поняла: сегодня на нее «найдет». А значит, надо спрятаться и отсидеться, дней пять, неделю…
Дома оставаться нельзя, мать после одного такого приступа стала считать ее оторвой, злилась на нее, кричала, с тех пор Янка убегала в такие дни из дома, сначала на дачу к подруге, там переживала весь ужас в одиночестве, и возвращалась.
А потом, потом в ее жизни появился Али, и началась совсем другая история. Теперь Янка возвращалась с пустыми глазами, изможденная, молчаливая, спящая на ходу. Мать снова орала на нее, пугала психушкой, плакала, умоляла развязаться с наркотиками. Дело было не только в наркоте, но Яна не могла ей ничего объяснить, не знала, как все рассказать. «Что-то», или «кто-то», запрещал ей это. Она знала только одно: когда-нибудь «это» закончится. И не факт, что хорошо…
Яна вздохнула, посмотрела на часы и стала быстро собирать рюкзак. В половине восьмого она позвонила Али, убедилась, что он ее ждет, и выскочила из дома.
Завернув за угол, увидела, как Тимур, ее старший брат, паркует машину, и чтобы не встретиться с ним, решила подождать за углом и присела покрепче завязать шнурок кеда. А когда подняла глаза, чтобы проследить за Тимуром, чуть не заорала от ужаса.
Брат шел к подъезду, а рядом с ним, цепляясь то за полу пиджака, то за рукав, мелко семеня, бежала бабка. Бабка, с мерзкой ухмылкой на черном лице, поглядывала на Янку и помахивала ей рукой, строила рожи, и – ужас-ужас! – показала ей длинный серый язык.
Янка набрала воздуху, чтобы заорать и позвать Тимура, но бабка воткнула в нее черный взгляд, в котором был жесткий приказ «заткнуться», и крик застрял у Янки в горле. Она закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, как Тимур заходит в подъезд, один… Бабка исчезла…
