Ну и что теперь? Убил женщину. Да, это была самооборона. Но ведь это была выдающаяся для своего времени женщина! Хотя, с какой стороны посмотреть. Ведь начинала как террористка. Стреляла в Трепова, была оправдана судом присяжных! Невиданное дело для России, после чего император и повелел рассматривать дела террористов полевыми судами. Прошла путь от индивидуального террора к легальной борьбе за права рабочего класса, отрицала Октябрьскую революцию, в общем, была человеком интересным, но… ни малейшего угрызения совести я не почувствовал. Убил. Ну и что? Она стреляла, я стрелял. Меня лично больше устраивает то, что она погибла, а я нет. Падение самодержавия? От того, что я погибну? Какой бред! Вот только мне было интересно, кто это так подсуетился, что нашел почти последних из оставшихся на свободе питерских народовольцев и натравил их на мою нервную тушку? Опять-таки… что есть случай и его значение в истории: со мной был довольно миниатюрный пистолет, двуствольный Диллинджер, похожий по расположению стволов на тульские охотничьи ружья моего времени в миниатюре: один над другим, но я не мог к нему никак дотянуться — тело Николая мешало, но жизнь мне спас револьвер сына. Только бы он выжил! Черт подери всех этих бомбистов-террористов и их мать революционеров Британию в придачу!
Вскоре к месту события прибыли жандармские и полицейские чиновники. На Тимашеве лица не было. Я успел оказать хоть какую-то помощь Николя, а потом еще и раненому защитнику своему. Интересно, кто это и что за документы с собой нёс? Но сейчас не к спеху это… Появилась и супруга, которая и руководила эвакуацией и размещением пострадавших, спустившись в прихожую, на наше счастье, у нас оказался профессор Манассеин, которому я поручил возглавить медицинскую помощь пострадавшим.
Попросив шефа жандармов разбираться на месте, сообщил, что буду ждать его с докладом. А сам, поддерживаемый адъютантом, который еще и держал портфель неизвестного господина, направился к себе в кабинет, пообещав себе в который раз выкинуть из него всё лишнее… Перед тем, как войти в дом окидываю взглядом поле сражения… Ужас! Гвардеец добивает лошадей, которым досталось… кровь. Трупы убирают. Жандармы занимаются своим делом, грязным делом, скажу я вам. Полицейские в оцеплении, гвардейцы заняли посты при входе, теперь их в наружном охранении четверо плюс офицер. Обломки карет, правда, моя, блиндированная, не обломком, ее как-то смяло, но из-за того, что взрыв пришелся на первую карету — снесло в сторону, а если бы ею припечатало — я бы так легко не отделался… Опять-таки, повезло… А ведь тут была настоящая бойня! И то, что я выжил — истинное чудо! Неожиданно для себя перекрестился.
Не успел устроиться в кабинете и открыть тот странный секретный портфель, как в кабинет вбежала взволнованная супруга, и я услышал:
— Mein lieber! Es ist wichtig![2]
И что это такое произошло, что заставило драгоценную половину перейти на немецкий, Николай? Вроде же пришел в себя, а рана там такая — по ребру скользнула пуля… Нет, вряд ли… Врач только-только появился, да не один, нет, ничего оне не успели… Так что же? Поворачиваюсь, и без слов смотрю в глаза жены (ну да, теперь без кавычек).
— Sandro ist krank. Er ist sehr krank. Er hat den Versuch gesehen. Jetzt bewusstlos[3].
— Врач его осмотрел?
Она кивает в ответ.
— Идём! К Сандро.
Мы идем в покои сыновей.
