— Я видела смерть своих детей и внуков. Страшную мучительную смерть! Всё моё потомство погибнет! ВСЁ! Вместе с Империей. «За что это нам»? — спросила я небеса. И нам, Романовым, и стране нашей. Русские люди, верноподданные будут убивать их, как скот на бойне. Простые русские люди. — императрица сделала вынужденную паузу, чтобы продышаться, успокаивая искореженные болезнью легкие. — Они были в необычной отвратительной форме. И в их руках было странное оружие. И на их руках была кровь Романовых. И я спросила уже деву Марию, матерь Спасителя нашего: «За что»? Она сказала: «Внуки твои будут предавать друг друга. Господь накажет Романовых за их грехи. За стяжательство. За жадность. За властолюбие. И самым страшным будет грех Иудин». И мы плакали вместе.
— Тебе матерь Бога нашего, Спасителя Иисуса дала какой-либо знак, дочь моя? — еле сумел выдавить из себя Гермоген.
— Она плакала. И слезы ее были кровавыми… И я плакала. И слезы мои падали на землю русскую, пропитанную моей кровью.
Рука императрицы безвольно упала на постель. Силы быстро покидали нестарую еще женщину. Гермоген понимал, что уйти просто так не сможет. Ему надо было что-то сказать. Он произнёс нечто, что, по его мнению, соответствовало ситуацию, стараясь утешить человека, которому остались несколько дней жизни.
— Разве не милостью своею Дева Мария, матерь Спасителя нашего, Иисуса Христа, освятила тебя во сне твоем? Разве показывает Господь тебе, что случиться? Сие лишь то, что может случиться. Всё в руце Божьей… Молиться надо, чтобы миновала семью твою чаша сия…
Женщина перекрестилась, Гермоген поразился: «Откуда у нее только силы взялись»?
— Мне осталось немного, я знаю, что могу умереть со дня на день. Я хочу собрать детей своих и сказать им слово своё. Сказать всем Романовым.
— Благословляю тебя на подвиг, дщерь Господа нашего, Мария.
Санкт-Петербург. Зимний дворец. Покои императрицы Марии Александровны
12 февраля 1880 года
— Мари, дорогая, вы слишком слабы…
Кто бы что ни говорил, при всей своей влюбчивости, необычайной способности увлекаться, к императрице, матери своих детей Александр Николаевич относился с особенной нежностью и предупредительностью. Да, многочисленные роды подорвали здоровье этой хрупкой особы, которая и в молодости здоровьем не блистала. И в последнее время ситуация в императорской семье была весьма двойственной, фактически, император жил с Долгоруковой, разве что старался, чтобы его женщины не пересекались, хотя их покои были в одном крыльце дворца, любовница — этажом выше. Он ценил императрицу за ее особый такт: за всё время она лишь однажды вмешалась в дела Империи, настаивая на освобождении Болгарии и всех православных балканских народов от турецкого ига. Утешением этой бледно болезненной женщины были религия и благотворительность. И тут такая неожиданность. Она опять проявила необычайную твердость духа и упорство, сталкиваясь с которыми Александр всегда уступал.
— Я обязана, mon ch'eri[2], я обязана сказать…
— Прости меня, Мари, но что такое ты должна сказать нашей семье, что хочешь собрать их всех вместе?
— Это важно. Моя последняя воля. Dernier mot[3].
— Хорошо, Мари, я прикажу собрать их всех. Это обязательно завтра?
— Чем скорее…
— Завтра в полдень. Все соберутся в обеденной зале.
Неожиданно для себя император склонился и прикоснулся губами к ее руке. Он хотел знать, что хочет сказать Мария, но боялся ее утомлять. Легче было согласиться, сделать так, как она хочет.
В расстроенных чувствах император шел длинными переходами Зимнего дворца: анфилады комнат, одна за другой, он был сегодня слишком взволнован и спешил отдать приказания, а самому отправиться к своей «милой Дусе». Идя по анфиладам комнат второго этажа, он даже сам не знал, как и зачем тут очутился, хм… это же невдалеке от обеденной залы. Надо отдать распоряжения. Где же мой адъютант? Ах, вот и он! Дежуривший сегодня при императорской особе Пётр фон Энден сам нашёл государя.
— Ваше императорское величество! Разрешите доложить: вас ожидает министр просвещения…
Повинуясь руке царя фон Энден замолк.
— Петя, немедленно… сообщить всем Романовым, кои находятся в столице, что завтра в полдень мы собираемся в обеденной зале, дабы выслушать последнюю волю ее императорского величества, Марии Александровны. На сегодня все визиты отменить. Министра просвещения на послезавтра, в десять часов поутру.
