— Чему быть, того не миновать, — но заметив недоумённый взгляд своего визави повторил эту пословицу уже на английском: «no flying from fate» (от судьбы не уйдёшь). Но пока мы союзники и перейдём к делу. Человек, который соответствует всем требованиям, кои вы только что озвучили есть, его биография весьма любопытна, весьма…, - и Кравчинский начал свой рассказ. А подбирать слова и говорить он умел да так, что собеседник начинал ощущать себя свидетелем этих событий.
И так, Халтурин, Степан Николаевич. Двадцать два года. Его отец, принадлежал к государственным крестьянам и к концу своей жизни в волостном правлении был объявлен его капитал, коей был оценён в сорок тысяч полновесных российских рублей. Он владел мельницей, торговал хлебом, сушенными грибами и ягодами. Деньги буквально прилипали к его рукам.
Услышав эту сумму, англичанин встрепенулся и мгновенно перевёл эти цифры в более привычную для него валюту: «Однако, почти шесть с половиной тысяч фунтов. Господин Кравчинский, вы не преувеличиваете? Или у вас все селяне настолько богаты?
— Есть беднее, есть и значительно богаче, но дело не в этом, — отмахнулся Сергей Михайлович и продолжить вещать. Сын пошел явно не в отца, обладая пытливым умом и любовью к чтению, не хотел учиться, дабы в будущем крепко стать на ноги. Поступил в земское училище, кое вполне заслуженно именовалось в народе «вятским университетом», но был отчислен за неуспеваемость, имея отличные оценки лишь по черчению и по «ремеслу», сиречь столярному делу. Далее, сей юноша решил уехать со своими друзьями в Америку, дабы основать там коммуну, тем паче что после смерти отца, родственники ему выделили полторы тысячи рублей в качестве отступного. А далее, почти как в романе: обманом у него выманили заграничный паспорт и практически все деньги, а потом бросили. Пытаясь догнать этих жуликов, наш неудавшийся эмигрант добрался до Санкт-Петербурга где брался за любую работу, ибо вернуться домой ему не позволяла неумеренная гордыня. И тут, очень удачно для него и не менее удачно для нас, сей юноша встретил своего учителя из училища некого Котельникова, коей сумел его пристроить в мастерскую по изготовлению учебных пособий. Василий Григорьевич, так звали этого доброго самаритянина, не только помог бедняге заработать на кусок хлеба, но не оставил его без душевной поддержки и сумел объяснить кто виноват в его бедах. Виноватыми оказались все, от жандармского унтера, отказавшегося выслушать сбивчивый рассказ растерянного парня у которого украли паспорт и кончая генералами, министрами и самим царём-батюшкой. Нет, Котельников не состоял в тайных обществах, но для определённой категории лиц, коя гордо именовала себя интеллигенцией не было ничего приятней, чем сказать гадость про свою же власть, а уж если подворачивался случай не только сказать, но и что-то сделать, и при этом не опасаясь никаких неприятностей, так это просто именины сердца. А посему он рассказал о сем перспективном юноше на одной из вечеринок, где собирались лица, сочувствующие делу борьбы с царизмом. В результате, Халтурин был примечен народовольцами, в частности Плехановым, который и вовлек его в революционную деятельность. Теперь это один из лучших пропагандистов, правда есть одна проблема. Степан Николаевич категорически отрицает любые насильственные действия против власти, но это исправимо. Мы сумеем вбить ему в голову, что единственный способ освободить русский народ — это убийство царя, после чего народный бунт полыхнёт по всей Российской Империи. В наших кружках мы давно используем методы ассасинов. Убеждение, сочетаемое с наркотиками, поможет Халтурину найти правильный ответ на вопрос поставленный ещё Чернышевским: что делать.
Время на раздумья закончилось. Сергей Николаевич наложил последние штрихи грима, посмотрел на себя в зеркало. В саквояж было сложено все необходимое. Вещи, которые останутся в двух смежных номерах, Федор знает, куда надо отправить. Теперь перед зеркалом стоял тридцатилетний повеса, опустившийся аристократ, проигравшийся вдрызг. Густые черные волосы, щегольские усики, пенсне с простыми стеклами для солидности. Модная когда-то одежда носила следы ремонта, а в руках сего типа кроме саквояжа была еще довольно толстая трость, в которой могло быть что угодно: шпага, кинжал, стилет, залит свинец, превращающий предмет в дубину. Железнодорожный вокзал был неподалеку, а поезд в Полоцк, куда ему было надобно попасть, отходил через три часа. Было время осмотреться и решить с тем, следят ли за ним. Надо было понять, как жить, и что ему в этой ситуации делать.
Глава двенадцатая
Главное и неотложное
Санкт-Петербург
13 февраля 1880 года
