Настанет час, и избранный твой путь
Проляжет через боль, мольбе не внемля.
Несправедливость, что бесчестит землю,
Коснется и тебя когда-нибудь.
Я помню, давно, учили меня отец мой и мать:
Лечить — так лечить! Любить — так любить!
Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!
Но утки уже летят высоко…
Летать — так летать! Я им помашу рукой.
Мне сказали, что время — лучший лекарь от всех болезней,
Мне твердили, что время лечит сердце и душу забвеньем…
Я хотел излечиться, все забыть, я просил: разреши!
Но болезнь оказалась сильней — меня мучает рак души.
Черно-белые крылья, неоконченный сон,
В земляничных полях — бессмертным утеха.
То, что наши сердца отслужили своё, -
Для последней любви не большая помеха.
Четаржу Холлоре повсюду мерещились эльфы.
«Что ты уши поразвесил, глазья наглые повытаращил?! Здесь тебе не родной лес! У, рожа эльфийская проклятущая!» — такими монологами Холлора начинал, продолжал и заканчивал день. После отбоя он мог загнуть и что похлеще — например, поднять взвод в три часа утра и объявить, что в лесу обнаружен отряд противника. Приметы: острые уши, зеленые глаза, вооружены луками.
Арья Новак равно ненавидела и ушастую мифологию, и четаржа — до скрежета зубовного. По тридцать раз на дню она мечтала об одном: передушить, перевешать, перестрелять всех сволочей, которые писали об эльфах. Снимали фильмы с эльфами. Рисовали мультфильмы про эльфов. Короче, всех тех творцов от слова «тварь», которые были виновны в том, что вместо нормальных бранных слов, которые каждый четарж знал в избытке, взвод выслушивал цветистые эльфийские саги.
Эльфомания была не единственным недостатком четаржа. Ее одну курсанты простили бы с радостью — мало ли, какие причуды бывают у подофицеров. Кто пива с бехеровкой налижется, взбодрится и по четыре учебных тревоги за ночь устраивает; кто все личное время — два часа перед отбоем — заставляет украшать клуб. Все это можно было перетерпеть, благо, курсанты авиационного училища на полевых сборах проводили всего месяц. Пусть даже это был третий весенний месяц, самый сладкий и ласковый — снег уже стаял, летняя жара еще не началась.
Весной и палаточные будни не казались нестерпимыми, и утренние пробежки в полной выкладке были по-своему привлекательны. Деревья все в цветах, на траве роса, в воздухе туман, кисейный, розоватый. Ботинки подогнаны по ноге еще в первый день, на четвертом курсе училища даже хиляки превращаются в крепких курсантов, и бег не режет легкие осколками бритвы, не заставляет давиться кашлем.
Четарж Холлора страдал другим недостатком, по мнению взвода — непростительным: излишним интересом к упругим задницам восемнадцатилетних курсанток. Широкая мозолистая ладонь то и дело отвешивала шлепка одной, другой девице. В душевой это казалось особым хамством, и парни уже строили планы: разлить четаржу под босые ноги шампунь, намазать вазелином ботинки, оставленные в предбаннике…
Пока что Арья намыливалась, спрятавшись от откровенно любопытного взгляда четаржа за спиной сокурсника Орры, благо, тот был парень крупный, шириной как раз в две девицы типа курсанта Новак. Она сердито размышляла, стоит ли вообще связываться с Холлорой, или проще уж потерпеть до конца сборов, всего-то две недели осталось. Тем более что на помывку в душевые их возили раз в неделю, прочие водные процедуры в палаточном лагере осуществлялись после утренней пробежки, в речке. Там-то четарж никого не доставал, ибо в холодную речную воду не совался.
Полевые сборы были нужны будущим авиаторам, как четаржу Холлоре — курс прикладной механики. Традиционно считалось, что месяц в условиях полевого лагеря пойдет курсантам на пользу. Строевая подготовка, стрельбы, отработка навыков рукопашного боя — все то, что в принципе может пригодиться летчику-атмосфернику. При случае. Раз или два в жизни. Курсанты привычно терпели маразм, тем более что на сборах бывало и весело. Если бы не эльфы и не шаловливые руки четаржа… и не два десятка других дурных привычек Холлоры.
