— Еврей, татарин — какая разница? Для нас вы все — русские, вы же выходцы из России.
— Ну-ну, извини.
— Толком я ничего не знаю. Галерея у него года четыре, хотя не поручусь за точность. Занимается он, по-моему, всем: знаю, что иконами, знаю, что авангардом. Про авангард мне сказали друзья в Лондоне. А почему ты выбрал именно его?
— Видишь ли, мне приятнее говорить с соотечественником на родном языке, чем на английском с немцем.
— Да, но все ваши, как правило, скрытые мафиози.
— Не преувеличивай, дорогая, — сказал Сорин. — Кроме того, не забывай, что и мы не очень в ладах с законом, не так ли?
— Ты хочешь прийти к нему с картинами?
— Зачем же, — удивился Андрей, — мы отнесем ему фотографии. У тебя ведь есть камера?
— Конечно, — ответила Люси.
— Будь добра, одолжи ее мне.
Он быстро распаковал короб с картинами и, только приготовившись к съемке, вспомнил:
— Боже мой, они ведь все записаны! Сколько потребуется времени, чтобы смыть всю эту мазню?
— Какой ты грубый, — обиделась Люси. — Мое бессмертное творчество называть мазней! Ну, я думаю, около дня.
— Тогда приступай, пожалуйста, немедленно.
— А ужин?
— Ах да, обед… Хорошо. Отправимся сейчас поесть, потом вернемся в номер, и ты займешься отмывкой. А я пока проведаю мистера Рахлина.
— Один?
— Налегке. Отчего бы и нет?
Они быстро нашли какой-то рыбный ресторанчик, перекусили на скорую руку, с удовольствием выпили по кружке пива, Люси побрела в гостиницу, а Сорин взял такси и поехал на встречу с владельцем галереи.
Минут двадцать таксист нарезал пространство Берлина на ровные квадратные ломти, после чего остановился возле современного здания из стекла и бетона, одного из тех многочисленных гигантов, полужилых, полуофисных, в изобилии возникших в Берлине за последние восемь лет. Андрей расплатился и покинул автомобиль.
Большая стеклянная дверь «Fine Art Gallery» оказалась запертой, но возле нее к стене был прилеплен маленький ящичек-домофон. Собравшись с духом, Сорин нажал кнопочку.
— Was wollen Sie?[10] — произнес женский голос.
— Э-э… Is it gallery?[11] — спросил Андрей, сразу переходя на английский язык.
— Да, галерея, — ответила невидимая секретарша, также переходя на понятный посетителю язык. — Что вам угодно?
— Я хотел бы переговорить с господином Рахлиным.
— По какому вопросу?
— По вопросу картин, разумеется, — ответил Сорин, начиная раздражаться на то, что какая-то неизвестная немка держит его перед запертой дверью.
— Откуда вы? — продолжала свой допрос секретарша.
— Послушайте, мисс, — произнес Сорин, — я очень рекомендую вам впустить меня потому, что, если господин Рахлин узнает о том, какие картины я хочу предложить и какие по вашей милости он может упустить, поскольку я отправляюсь в другую галерею, боюсь, что вы не останетесь на этом теплом месте.
— Входите, — сказала немка металлическим голосом, и Сорин толкнул стеклянную дверь.
До сих пор Андрею не приходилось бывать в художественных галереях Запада, однако пространство, открывшееся перед ним, полностью соответствовало тем образам, что рисовались в его мозгу: небольшой холл, устланный серым ковровым покрытием, две хромированные вешалки на множество рожков справа, а слева — небольшое офисное помещение, отделенное от основной части галереи стеклянными раздвижными панелями. Там за матовым стеклом видны были шкафы и полки с каталогами и книгами, журнальный стол, диван, компьютер и неясные мелькающие тени двух или трех человек. Впереди, убегая от Сорина вдаль, простиралась анфилада, выстроенная из специальных экспозиционных щитов так, чтобы делить единый вытянутый в глубину зал на множество небольших и вполне уютных помещений. Сделав несколько шагов вперед, Сорин успел заметить вдалеке какие-то скульптуры, стоящие на небольших подиумах почти на полу, яркие живописные полотна и ряд фотографий, напомнивших ему работы Родченко.
Вглубь он пройти не успел, поскольку из-за стеклянной перегородки навстречу ему выскочила, видимо, та самая немка, с которой он только что беседовал по домофону.
— Здравствуйте, — сказала она, отпуская Сорину дежурную и несколько холодноватую улыбку. — Как вас представить?
— Передайте господину Рахлину, что с ним хочет переговорить коллекционер из России, — сказал Андрей.
— И все? — удивилась немка.
— И все. Скажите ему также, что у меня есть интересные произведения художников начала двадцатого века. Возможно, они заинтересуют господина Рахлина.
— Одну секунду, — и она вновь скрылась за перегородкой.
Секунда растянулась минуты на три. Сорин услышал короткий диалог, смутно доносящийся из офисного пространства, и, наконец, к нему вышел господин лет шестидесяти, повадками и одеждой скорее напоминавший крупного теневого дельца конца семидесятых годов, чем современного западного торговца произведениями искусства.
— Я вас слушаю, — сказал господин по-английски, с чудовищным акцентом, не представясь.
— Вы — мистер Рахлин? — продолжил по-английски Сорин.
— Он самый.
— Тогда, вероятно, вы говорите по-русски, — сказал Андрей, переходя на родной язык.
— Говорю. Так что у вас?
