Мейер, самый терпеливый из всех полицейских участка, если не всего города, снова протянул свой полицейский знак. Его терпение было приобретенной чертой характера, результат наследства, доставшегося ему от папаши Макса, который в свое время был большой шутник. Когда мать Мейера пришла к Максу и сказала ему, что опять беременна, старина Макс просто не мог в это поверить. Он уже думал, что такие чудеса господни не могут произойти с его женой, что она стара для этого.
Не оценив, чем может обернуться его любая острота, и что судьба сыграла скверную шутку с самым чрезмерно веселым шутником, он придумал свою забавную месть. Когда младенец родился, он дал ему имя Мейер. Все было прекрасно, и имя бы ему вполне подошло, будь его фамилия Шварц, или Голдблат, или даже Лифшиц. Но, к несчастью, его фамилия тоже была Мейер, и в сочетании с именем, которое ему дали, младенец появился на свет как зайка Мейер Мейер. Само по себе все это не так уж и плохо, но их семья — ортодоксальных евреев — жила в окружении неевреев. И когда кому-нибудь из детей нужен был предлог для того, чтобы бить жидов — хотя это часто делается без всякого повода — легче всего было найти такого, как он — с таким комичным и двусмысленным именем. Мейер Мейер научился быть терпеливым: с отцом, который навязал ему ненавистное имя с повтором, с детьми, которые регулярно избивали его. Он терпеливо ждал дня, когда сможет назвать отца Макс Максом. Этот день так никогда и не наступил. Терпеливо ждал, когда сможет застать кого-нибудь из обидчиков одного, без многочисленных сопровождающих, и хорошенько отдубасить. Такое редко случалось, но зато терпение стало его образом жизни и, со временем, он свыкся с комичной шуточкой своего отца и именем, с которым ему придется жить до конца своих дней. Но ко всему прекрасно приспособился. Если только забыть старое, мудрое изречение о том, что репрессии оставляют шрамы. Действительно, ничто никогда не проходит бесследно: в возрасте всего лишь тридцати семи лет он был абсолютно лыс.
Терпеливо он снова протянул свой полицейский значок.
— А у вас есть удостоверение?
Мейер терпеливо залез в свой бумажник и извлек оттуда полицейское удостоверение.
— Фотография не очень хорошая, — заметил Барлоу.
— Вы правы, — согласился Мейер.
— Но можно догадаться, что это вы. Так что вы хотели у меня спросить?
— А мы можем войти? — попросил Мейер.
Они стояли на улице, на ступеньках у парадной двери двухэтажного особняка в Риверхеде, и хотя дождь и не был сильным, дул резкий ветер и пронизывал их до костей. Барлоу еще какое-то мгновение разглядывал их, а затем пригласил:
— Конечно, входите, — и широко распахнул дверь, следом за ним они прошли в дом.
Он был невысок, ростом не больше пяти футов, восьми дюймов, весом около ста тридцати пяти фунтов. Карелла подумал, что лет ему не больше двадцати двух или трех, а волосы на затылке уже начали лысеть. Он шел слегка согнувшись и сильно хромал. В правой руке он держал трость так, будто давно свыкся с ней. Она была черной, тяжелой, ручка в форме головы была изящно декорирована не то серебром, не то оловом.
— Вы те самые детективы, которые заняты расследованием убийства моего брата? — спросил Барлоу, не оборачиваясь, направляясь с ними в гостиную.
— Почему вы называете это убийством, мистер Барлоу? — спросил Мейер.
Он вошел в гостиную, прошел на середину комнаты, повернулся и в упор посмотрел на полицейских. Комната была обставлена недорого, но со вкусом. Он перенес всю тяжесть тела на здоровую ногу, поднял трость и указал ею на кушетку. Карелла и Мейер сели. Мейер вынул маленький черный блокнот и карандаш.
— Что заставляет вас считать это убийством? — повторил он свой вопрос.
— Просто знаю, что так оно и есть.
— Откуда?
— Мой брат не мог покончить с собой, — произнес Барлоу и спокойно кивнул полицейским, изучая их взглядом светло-голубых глаз. — Только не он.
Он тяжело оперся о палку, а затем, вдруг, будто устав стоять, хромая, подошел к стулу напротив них, сел и опять, спокойно разглядывая их, произнес:
— Только не мой брат.
— Почему вы так говорите? — вмешался в разговор Карелла.
— Только не Томми.
Барлоу отрицательно покачал головой.
— Он был очень счастлив. Он умел радоваться жизни. Не говорите мне, что это Томми открыл газ. Нет. Я в это не поверю.
— Ну тогда, может быть, девушка уговорила его сделать это, — предположил Карелла.
— Очень сомневаюсь! — возразил Барлоу. — Дешевая потаскуха! С какой стати стал бы мой брат позволять ей…
— Минуточку, мистер Барлоу, — прервал Мейер, — она ведь не была случайной знакомой, по крайней мере, у нас сложилось совсем другое впечатление.
— Не была?
— Нет. Ваш брат и эта девушка намеревались пожениться.
— Кто так считает?
— Ее мать и адвокат тоже.
— Но Томми об этом не говорил.
— И он никогда не обмолвился, что хочет жениться? — поинтересовался Карелла.
