Голос бархатистый, я почувствовала какую-то притягательность в ней, взаимность, и тут меня понесло:
— Я Валентина, но для вас это ничего не значит, а вот для меня ваше имя очень значимо, мне Вадим Николаевич о вас рассказал. Я просто восхищаюсь вами!
— Вадим Николаевич?.. Макшеев? — трепетно спросила она с небольшой паузой.
— Да.
— Валенька, мы с вами обязательно должны связаться. Обязательно.
Я почувствовала её воодушевление. Мы разговорились так, словно она моя родная бабушка. Только что от Вадима я узнала, что она одна воспитывает внука, так получилось, что его родители ушли один за другим. Смерть не спрашивает, кого в какое время забрать.
На секунду вспомнилась и моя бабушка, мне было лет пять-шесть, когда она покинула этот мир. Померла в Пасху, никогда не забуду, она лежала на кровати, держала зажжённую свечу, склонившись к ней стояла мама тоже со зажжённой свечой, и они в голос пели песню, божественную песню, тихо, протяжно, а у мамы текли и текли слёзы. Тогда, ребёнком, я не понимала, почему от песни мама плачет, горестно плачет, затем мама закрыла ей глаза и потушила свечу в бабушкиных руках. Вот так спокойно, навсегда заснула моя бабушка. На протяжении многих лет, при случае, мама повторяла: «Лёгкую смерть, доченька, надо заслужить». Более двадцати лет как мама на том свете, она тоже ушла в один из пасхальных дней, тихо, спокойно, во сне.
— Ты, Валечка, запиши мой сотовый телефон, меня завтра кладут в больницу.
Я тут же схватила со стола ручку с листком и записала продиктованный номер. Трубку передала Вадиму, чувствуя, как ему тоже не терпелось с ней поговорить. Но их разговор был коротким.
— Устала она, Валечка, пусть отдыхает, кто знает, что её ожидает завтра…
Совсем скоро я навестила Антонину Дмитриевну в больнице. Мы с ней обнялись и расплакались. Она прижимала и прижимала меня к себе, словно родную доченьку. Долго мы так простояли, обнявшись, у меня тоже было ощущение какого-то близкого, донельзя родного мне человека. Расплакалась и соседка по палате. Так бывает, наверное, ей что-то вспомнилось своё. На тумбочке Антонины Дмитриевны в вазочке стояли три розы. Заметив мой взгляд, она опередила — это от Совета ветеранов приходили. Промелькнула улыбка. Чтобы принести цветы, я даже не подумала, а вот гостинцев принесла кучу. Много от чего она отказалась со словами: «Неси домой, сами скушаете, мне нельзя», но я не взяла, оставила той самой соседке по палате. Мы говорили и говорили, мне не хотелось от неё уходить, на улице, в машине меня ждал муж. Это он меня привёз к ней в больницу.
— Я думал, ты уж ночевать там останешься, — поглядывая на время, мягко укорил.
— Я бы и осталась, таких людей мало, очень мало. Какая она порядочная, доброжелательная, общительная. Мы не могли наговориться. Но ещё встретимся, обязательно.
Увы, наша встреча отложилась на целых три месяца. Дело в том, что её внук Алёшенька, так она его всегда называла, затеял в квартире Антонины Дмитриевны капитальный ремонт, её же на это время перевёз к себе.
— Валенька, дорогая, ты только звони мне чаще, как Алёшенька доделает ремонт в моей квартире, так ты ко мне и прибежишь. Очень уж хочется встретиться, соскучилась. Полюбила я тебя, больно сильно ты мне доченьку напоминаешь. Были бы у меня крылышки, я бы к тебе сама прилетела. Да вот неподъемная я, так случилось…
По телефону мы разговаривали подолгу, я ей читала свои стихи, а порой небольшие рассказы. Она любила их слушать, просила меня ещё и ещё почитать. А когда разговор заводили о Вадиме Николаевиче, с её голосом что-то происходило, чувствовалось такое волнение, такой трепет. Я постоянно переживала за её сердечко.
— Когда ты, Валечка, ко мне придёшь, я тебе столько расскажу, у меня много его книг, вырезок из газет с его статьями, я ведь всё храню, бережно храню. Он мне дорог, Валечка, очень дорог. Я его люблю, сильно люблю, Валечка, — прошептала она мне, словно кто-то нас подслушивал.
— И я его тоже люблю! Очень! — громко, с гордостью признаюсь. — Он мне как… я даже и не знаю как и сказать, не то старший брат, отец, дедушка ли… или просто самый преданный, родной друг. Он мне так дорог, но время берёт своё, и я боюсь, что совсем скоро его не станет со мной рядом. Боюсь.
— Мы, Валечка, все не вечные, я его даже на год постарше. Заблудилась где-то смертишка моя, не является.
— А пусть ещё блудит долго-долго. Такие, как вы и Вадим, должны вечно жить. Вечно!
Она засмеялась и подчеркнула:
— Ничего вечного не бывает, Валечка. А вот люблю я его с того момента, как он у меня интервью брал. Ох, Валенька, словами и не передать… Я почувствовала её любовь к нему, но не удивилась. Его нельзя не любить.
— А вы ему об этом говорили, он в курсе, хотя бы намёк давали? — задаю вопрос за вопросом, поняв, что более тридцати лет её любовь к нему неугасима.
— Что ты, Валенька, что ты, я молча люблю, безумно, однобоко.
— А вот насчёт однобокости вы мне не говорите, тут вы не правы, Вадим с большим теплом к вам относится, я-то точно знаю, он переживает о вашем здоровье, рассказывал о ваших подвигах на фронте.
