С самого детства я знала, что слова ничего не значат. Вечно занятый отец, никогда не выполнявший обещаний. Мать, которая после трагической гибели супруга, медленно погружалась в омут бытового алкоголизма. Только верный друг детства Пашка, его мать и баба Зоя с первого этажа сохранили мою веру в людей и будущее. Учеба в институте, нехитрая работа — я уверенно шла к своей цели. А когда в моей жизни появился Он — сводный брат Пашки, казалось, что счастье, наконец, меня заметило и обогрело. Ровно до той поры, когда я узнала, что не только слова, но и молчание имеет свою цену. А ценой молчания стала я сама…
— Настя! Настя, стой!
Я выскочил на крыльцо больницы, чудом не сбив какого-то парня, тихо ругнувшегося мне вслед. Слетел по ступенькам и едва не поскользнулся на остатках лужи — привет от ночного ливня. Обувь тут же украсилась разнокалиберными ошметками грязи, но о том, чтобы переобуться и переодеться речи даже не шло. Потому что после того, что вчера произошло, я просто не мог ее отпустить, а Настя явно решила меня избегать любыми путями.
Но на этот раз ей придется сказать правду! Даже, если для этого мне придется ее связать и целовать до помутнения рассудка!
Потому что вчера вместо Анастасии Аркадьевны я увидел ее — мою Асю. Ту самую, что снилась мне едва ли не каждую ночь все эти годы, не давая ни на миг забыть, как мне волшебно было с ней и как хреново после…и уж точно не готов был повторить все, что пережил, когда обнаружил, что она просто уехала…без слов и записки. Без возможности связаться. Оставив после себя лишь воспоминания и те проклятые фотографии…
— Настя! Не надо делать вид, что ты меня не слышишь! Не убегай от меня!
Схватив девушку за руку, заставляю развернуться, одновременно пытаясь отдышаться. За несколько секунд я успел преодолеть расстояние до забора и теперь мы стоим буквально в трех метрах от ворот больницы. Благо, что народу практически не было — пристальное внимание любопытных глаз уж точно не упростит этот и так весьма нелегкий разговор.
— Владимир Евгеньевич! — она пытается возмутиться, но актерский талант ее явно подводит, — никуда я не убегаю! Рабочий день закончился и я, как все нормальные люди, имею полное право пойти по своим делам…
— Да, да, — хмыкаю я, даже не стараясь скрыть сарказм в голосе, — именно поэтому ты с утра мастерски прячешься от меня!
— Я не прячусь! Я работаю! А уж что вы там себе надумали…
Интересно, и почему я ей не верю?
— Не надо, Настя, — вздыхаю, качая головой. Усмиряя рвущихся изнутри личных демонов, способных разрушить все в одну секунду. Поглаживая большим пальцем тонкое запястье, с горечью отмечая, как напряглась девушка, — не ври ни себе, ни мне. Нам надо поговорить.
— О чем? — она упрямо вскидывает подбородок, а в глазах явственно отражается злость. А я до боли хочу увидеть там совсем другие эмоции.
— О том, что произошло вчера. О нас, — пытаюсь подобрать слова, но меня перебивают.
— Нет никаких «нас», Владимир Евгеньевич, — цедит тихо, но ничуть не спокойнее, — нет, и никогда не было! Из общих тем у нас осталась только работа, но и та — до 15:30. Сейчас 15:45. И я хочу домой!
Резкое движение, но я держу крепко. Хватит, эти гонки меня уже достали!
— Да? Вчера ты думала иначе! — прозвучало громче, чем хотелось, но я не железный. Шесть лет назад я думал, что умру от боли и отчаяния, когда потерял Асю. Но оказалось, что видеть ее, такую холодную и равнодушную — это в тысячу раз хуже. И плевать, сколько лет прошло, в груди горело ровно так же, если не сильнее. Хотя куда уж сильнее…
— Пара каких-то поцелуев, было бы о чем говорить! — с показной насмешливостью фыркает Настя, а я крепче стискиваю челюсти, сдерживая мат, — что только не случается с пьяной женщиной! Ведь это же порыв, ничего особенного, вам ли не знать?
Намек хуже пощечины. Не забыла…
— Я прекрасно помню, что ты не пьешь, — хмурюсь в ответ, качая головой. Глупо. Я мог по минутам рассказать время, проведенное рядом с ней. И наши разговоры. И даже о родинке на левом плече…
— Это было давно, я изменилась, — дернулась девушка, пытаясь отстраниться, но я тут же качнулся следом, — и помню гораздо меньше. Хмель ударил в голову, вот и решила освежить воспоминания…
— Освежить? Теперь это так называется? — выдержка лопнула тонкой нитью, и я окончательно сорвался. Ее нежелание признаться вывело из себя, мешая дышать. Воспоминания!! Какие к черту воспоминания! Рывок — и я хватаю ее за плечи, встречая испуганный вздох и широко распахнутые глаза Насти, но не собираясь отступать, — расскажи мне тогда, в какой момент тебе откликнулась память? Когда стонала под моими руками? Когда шептала мое имя? Или когда рвала мою рубашку, оставляя царапины на груди от нетерпения? Скажи мне, Ася!
— Аси больше нет! — зло и отчаянно выкрикивает девушка, но голос срывается, а я вздрагиваю от той ненависти, что пропитаны ее слова, — нет, и никогда не будет!! И нас больше тоже нет!!
— Я тебе не верю! Чем больше ты упираешься, тем больше не верю! Вчера ты была настоящей! Моей! И то, что было между нами тогда, шесть лет назад…
— А что было?
Звучит так неожиданно глухо и безжизненно, что я осекаюсь. Замолкаю на полуслове, сдуваясь, как проколотый пузырь, ошеломленный переменой в Насте. И тоска в ее взгляде действует на меня куда сильнее, чем крик и слезы…
Молчу, словно парализованный этой безысходностью, не зная, что сказать и сделать. Вроде так просто ответить, но слова застревают склизким комом, растеряв весь свой смысл. И Настя еле заметно улыбается, но улыбка кривая и ненастоящая, словно неживая.
И мой ответ ей уже не нужен.